Уже, взгляните, вдоль аллей вороны
Пометом умащают кудри статуй.
И одинокая душа взмывает выше
Крикливых ваших стай, о гусаки!
Перевод Григория Кружкова
СНЕЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Нужен зимний, остывший ум,
Чтоб смотреть на иней и снег,
Облепивший ветки сосны.
Нужно сильно захолодеть,
Чтобы разглядеть можжевельник
В гроздьях льда — и ельник вдали
Под январским солнцем, забыть
О печальном шуме вершин
И о трепете редкой листвы,
Шепчущей нам о стране,
Где вот так же ветер гудит
И вершины шумят,
И кто-то, осыпанный снегом,
Глядит, не зная, кто он,
В ничто, которого нет, и то, которое есть.
Перевод Григория Кружкова
LE MONOCLE DE MON ONCLE
I
«О матерь гор, царица облаков,
Порфира солнца и венец луны,
Нет сокрушительнее слов твоих,
Нет смертоносней этих алебард!»
Так я велеречиво к ней взывал.
Не над собой ли я шутил, шутник? —
О бедный недомыслящий тростник!
Кипящих дум прибой выносит вверх
Ее улыбки радугу. И вот
Безудержней еще и солоней
Из глаз моих фонтан печали бьет.
II
Багряная над морем золотым
Мчит птица, голосов родных ища
Средь гула волн и крыльев и ветров.
Найдет — и изольется как поток.
Расправить этот скомканный листок?
Я тот богач, который, как весну,
Приветствует наследников своих,
Приветственным печалясь голосам,
Ведь после лета не бывать весне.
Как можешь ты наивно доверять
Какой-то праздной звездной глубине?
III
Напрасно ли на берегу Янцзы
Сидели Кунфу-цзы и Лао-цзы
Поглаживая бороды свои?
Я не хочу играть банальных гамм,
Описывая роскошь черных кос,
Красавиц Утамаро туалет,
Прически башенные батских дам.
Увы! вотще ль трудился куафер,
Коль нам ни прядки рок не сохранил?
Зачем же ты опять встаешь, свежа,
В дожде волос — над сумраком могил?
IV
Плод нашей жизни, соком налитой,
На землю падает, отяжелев.
Когда была ты Евою в раю,
Он не горчил, блаженный дар небес.
Он книгой был, учивший слову «шар»
Не хуже черепа, — и слову «свод»,
И возвращенью в прах земной учил,
Превосходя смиренный череп в том,
Что суть его опасней и хмельней
Того, что в черепе заключено:
Безумец, кто шутить посмеет с ней.
V
Горит, как ярь, закатная звезда:
Она была для юных возжена,
Для пылких женихов и томных дев,
Полынным медом пахнущих. Любовь
Крепит оплот слонов и черепах.
А мне светляк, мигающий в кустах,
Отсчитывает пульс докучных дней.
Ты помнишь, как кузнечики в траве
Перед тобой сновали, как родня,
Когда впервые ощутила плоть
Столь близко — этот бедный сор и прах?
VI
Художник в сорок лет вполне созрел,
Чтоб рисовать туманные пруды,
Где все цвета эфира и воды
Смесились в самый серый, прочный цвет.
А у любви оттенков и цветов
Так много, что не хватит ярлыков
Классифицировать любой каприз.
Когда ж классификатор станет лыс,
Капризы все ужмутся в краткий курс,
Читающийся эмигрантом из
Того, что минуло, в то, что пройдет:
Про Гиацинта новый анекдот.
VII
Спускается небесный караван
С заоблачных, засолнечных высот,
На мулах колокольчики звенят.
Погонщики ведут их не спеша, —
Пока центурионы ржут взахлеб
И кружками колотят по столам.
Истолкованье притчи таково:
Прольется или нет нектар небес —
Нектар земной всегда и пьют, и льют.
Но Деву Незакатной Красоты
Едва ли эти мулы привезут.
VIII
В любви я, как астролог, зрю аспект
Особый, предначертанный душе,
Чьи стадии — цвет, завязь, плод и смерть.
Сей образ тривиален, но правдив.
Мы отцвели. Мы, стало быть, плоды.
Две тыквы желтые, что на лозе
Созрели и надулись как шуты,
Явив заре, что холодом горит,
Пупырчатые, толстые бока.
Над нами посмеются облака,
И ливень унесет в канаву гнить.
IX
В стихах, кипящих яростью борьбы,
Неистовых, жестоких и прямых,
Как мысли пехотинца, что в бою
Пытает жизнь и смерть, — приди, восславь
Сороколетье, заповедник чувств.
О сердце вещее, не уставай
Фантазиями разрастаться вширь.
Я допрошу все звуки, все слова,
Чтоб принести ей в дар, как трубадур,
Достойный гимн. Ужели не найду
Бравурный и блистающий финал?
X
Эстет нароет у себя в стихах
Мистических источников и струй,
Чтоб как-то спрыснуть пересохший грунт.
Я, по сравненью с ним, простолюдин,
Мне не вкушать в магических садах
Читать дальше