Иван Петров - Томчин

Понимал бы Зучи, что я ему за город под столицу вручил, он бы с него пылинки сдувал. Расположенный у впадения Амударьи в Аральское море (здесь оно пока есть!), окруженный садами и огородами, он является крупной перевалочной базой на караванных путях. Живи - не хочу, даже делать ничего особо не надо. Денежки сами в карман потекут, два-три урожая в год всех накормят. Воды навалом, город расположен по обе стороны широкой реки. Про ремесленников даже не говорю, все уже на месте. Торговля налажена. Рай, а не столица. Нам, пока, до нее далеко, все на своем горбу приходится завозить. А как я море в Каракорум завезу?

Нет, вообще-то Зучи понимал, что это его имущество, и хотел сохранить его в целости, но вот политической или военной изобретательности для достижения цели проявить не сумел. Сдавайтесь, ребята, я ничего ломать не буду, это все уже мое! Ну, кто так просит? Послали, конечно. А тут и инженеры подошли, этим только дай. Собрали свои игрушки: сейчас пулять начнем! А со стен смеются, не верят. Чем пулять, камней в округе нет. Песком кидайтесь. Взяли и вырубили инженеры тутовые сады в предместьях, придумали деревянные ядра.

Вот так, потихоньку, и началось. Чагатай посмеивается, у него приказ - взять город, а Зучи ничего предложить не может. Ну, думай пока. Пехота десять дней засыпала крепостной ров, затем, под руководством инженеров, начала рыть подкопы под стену. Зучи продолжал думать. Пехота уже в город ворвалась, уличные бои идут, ремесленников и торговцев режут, а идеи все нет. Баррикады появились, дома переделанные в укрепленные пункты, Сталинград намечается. По несколько раз кварталы из рук в руки переходят. Октай отдал приказ, стали горшками с нефтью выжигать из домов обороняющихся, полностью захватили один берег. Первая атака через мост была неудачной, около трех тысяч пехоты полегло. Разозлились, решили на горожанах отыграться. А Чагатай -- что: у него приказ, и про пехоту - приказ. Новую атаку готовит, в лоб, защитники тоже гибнут. Ремесленники, торговцы, не только канглы, которых они поддерживают.

И тут Зучи придумал! "Сволочь ты, Чагатай, я тебе лицо разобью, это ты все специально подстроил, я давно знал! Ты всегда говорил, что я дурак!" Что там ответил Чагатай, неясно, но тон, я думаю, был выбран правильный. За грудки схватились. С трудом Октай смог их помирить, молодец, нашел какие-то слова. Вместе надо думать, вслух, тогда и решения будут общие: умные и правильные. И тут же мне жалобы друг на друга накатали. Пожурил, пригрозил своим гневом, подтвердил полномочия Октая. Все это заняло больше четырех месяцев. Караул устал. Кончайте свою бодягу.

С большими потерями в пехотных дивизиях форсировали мост и бои разгорелись с новой силой. Выжигание укрепрайона продолжалось семь дней, пехота совсем озверела, хорошо, что ее почти не осталось. Последние три незахваченных квартала решили сдаться на милость Зучи: "Владей нами и правь! Яви свое милосердие!" Это после таких убытков? Зучи? Послал он их, безжалостных убийц, в жесткой форме, далеко и надолго, явил свой гнев бывшего собственника, несчастного погорельца. Оставшихся в живых горожан, безжалостных к горю Зучи, вывели в поле. Зучи отсортировал молодых женщин и детей - себе, в личное рабство, раз уж он здесь остается, для поправки материального положения и, чтобы скрасить горечь потерь. Ремесленников в Монголию. Остальных приказал остаткам пехоты пустить под нож. Та, с удовольствием, поглядывая на будущего Великого Хана, все это исполнила.

Теркен-хатун вместе с женами и детьми Мухаммада успела покинуть Гургани еще до начала осады и скрыться в Мазандаране, в крепости Илал. Пары тысяч недобитой горожанами пехоты как раз хватило, чтобы решить эту задачу. В пылу борьбы во время захвата ими были вырезаны все дети Мухаммада, содержавшиеся отдельно. Октай, может быть, чуть-чуть подчистил, но в основном, можно сказать, что набранные Чжирхо бандиты сложили головы в бою. Четыре дивизии уродов - йок. Других потерь, кроме трех сотен монголов из их командования, погибших при осаде и штурме, считай, нет. Осталось женщин и детей от Зучи освободить и со второй задачей - взятием столицы Хорезма, покончено.

Почему бы в этом мире Джелал-ад-дину не быть трусливой размазней? Или хорошим, добропорядочным семьянином, чтобы от жен - никуда и всегла с ними советовался? На работу - домой! На работу - с песней, после хорошего завтрака, домой - с цветами, теще пасть заткнуть. Я бы от такого Джелала не отказался. А то - местная история как по писаному повторяется и все, чего мне не хватает, это хорошего учебника или исторической энциклопедии. Насколько я помню, в нашем мире Джелал поднял знамя борьбы, выпавшее из прокаженных лапок земного Мухаммада. Здешнему Мухаммаду повезло - умер от голода, но Джелал оказался пошустрее своего исторического прототипа. Объявил, что, умирая, отец при свидетелях передал ему корону и назначил своим преемником. Заявление сделал чуть ли не быстрее, чем я о смерти хорезмшаха узнал. Так что, пока сыновья демонстрировали мне под Гургани, чего от них ожидать, когда я скопычусь, проженный политикан Джелал призвал под свое фальшивое знамя всех борцов за свободу и независимость. Собирает войска, рассылает по городам и провинциям воззвания. Интересно, если я ничего делать не буду, мы все равно победим? Против истории, ведь - не попрешь? И до тысяча двести двадцать седьмого года по местному летоисчислению могу вешаться, топиться, в одиночку города штурмовать. Хрен мне чего сделается. Так?