Руслан Мельников - Тевтонский крест

У многих костров шла нехитрая трапеза. Склонившись над видавшей виды глиняной и деревянной посудой, воины руками вылавливали кашеобразную массу. Запивали ее водой и чем‑то белым – то ли молоком кобылиц, то ли кумысом.

А вот зажаренных на вертелах туш или хотя бы битой дичи что‑то не видно. Мясцом баловали себя немногие. И даже если баловали… В основном, это были нарезанные ломти жесткой вяленой конины, от которой за несколько шагов несло конским же потом: сушеное мясо кочевники во время похода доводили «до кондиции» под седлом. Впрочем, кое‑где конину обжаривали на углях.

Грязные жирные пальцы едоки вытирали об одежду. Так здесь ели все – и татары, и их союзники. Русичи – не исключение.

Чудно было Бурцеву спокойно шагать по татаро‑монгольскому лагерю в сопровождении русского витязя. История – та история, что ему вбивали в голову со школьной скамьи – сходила с ума прямо на глазах.

Частенько Дмитрия окликали. По‑татарски – чаще, нежели по‑русски, а иногда вообще бог ведает на каких языках. Кажется, тут царил сплошной интернационал. Десятник отзывался, поднимая руку в торопливом приветствии, и шел дальше. Лучшего кулачного бойца знали многие, и Дмитрий, похоже, давно привык к этой популярности.

Один раз десятник‑унбаши все же приблизился к чужому костру. Чтобы – Бурцев не верил своим глазам – крепко обняться с татарским сотником Бурангулом! Столь экспрессивное проявление взаимной приязни вообще не укладывалось в голове недавнего пленника. Похоже, эти двое были дружбанами не разлей вода.

– Присаживайся к огню, Димитрий, – татарин говорил на диковинной смеси татаро‑русского. – Угощайся. Крута[37] есть. Мясо есть. Тай[38] забить пришлось. Хороший чебыш аты[39] был, таза[40] был. Алтын[41] звали. В лесу ногу сломал. Жалко Алтына.

Впрочем, грыз сотник обжаренный кусок конины с завидным аппетитом.

– Благодарствую, Бурангулка, но не могу. Спешу очень.

– Куда спешишь, Димитрий? Кхайду‑хан большой отдых дал.

– Да вот, веду твоего пленника в свой десяток. Из наших он оказался, русич. Василем кличут. Сам Кхайду распорядился взять его в нашу дружину. Отдам ему брони Федора. Того, что под Краковом порешили.

– Вот как?! – Сотник Бурангул повернулся к Бурцеву, виновато развел руками. – Ты уж на меня обиды не держи, иптэш[42] за то, что гнал тебя на аркане.

– Ладно, замяли!

Оставив озадаченного юзбаши у костра, они двинулись дальше.

– Знатный ипат[43] Бурунгулка, – заметил Дмитрий. – Он мне жизнь спас, когда на нас из лесу польские тати налетели.

– Спас? – изумился Бурцев.

– Ну да. Он мне, а потом – я ему. Мы теперь как братья.

Однако! Бурцев насел на спутника с расспросами. Дмитрий, пожав плечами, начал вводить своего новоиспеченного ратника в курс дела.

Татаро‑монгольское войско, судя по словам десятника, состояло из «многоязыких» народов. Конечно, основное ядро восточной армии составляли племена, вышедшие из монгольских степей. Ханы, знатные военачальники‑нойоны, их дружинники‑нукеры и бедные кочевники карачу – в походе участвовали все.

Были среди монголов и татарские отряды. Немногочисленные, поскольку Темучин‑Чингисхан в самом начале своего пути к власти смертельно враждовал с воинственными соседями‑татарами и безжалостно вырезал их стойбища. Однако с тех пор много воды утекло. После смерти «повелителя сильных» уцелевшие, но ослабевшие в противоборстве с Чингисханом татары примкнули к войску его сыновей и внуков. Язык некогда заклятых врагов Темучина постепенно начал сливаться с наречиями монгольских племен, а сами татарские воины отлично показали себя на полях сражений.

– Вот Бурунгулка, например, из этих – из татарей, – сообщил Дмитрий. – В Польшу вступал простым воином. А вишь ты, уже до сотника дослужился. Кхайду его ценит.

Имелись в татаро‑монгольском войске и другие союзнические отряды, и даже отдельные иноземные специалисты.

– Помнишь Сыма Цзяна? Ну, того старичка, с желтым лицом?

Бурцев кивнул. Еще бы не помнить!

– Он идет с Кхайду‑ханом из далекой заморской страны Катая. Во всем войске никто лучше него не умеет обращаться с горючими смесями, горшками грома и колдовским порошком, что насыпается в эти горшки. А еще был у Кхайду ученый магометанин, но того польская стрела давно уж достала.

Китайцы и арабы ходят в военных советниках у монгольского хана? Невероятно!

Как явствовало из дальнейшего рассказа русского десятника, по принуждению в ханские войска никто не вступал, за исключением разве что полонян, которых кочевники в огромных количествах набирали на покоренных землях. Но оружие подневольному люду монголы доверять остерегались – слишком ненадежной была их верность и храбрость в бою.