Руслан Мельников - Тевтонский крест

«Яичко» разорвалось. Осколки разлетелись по церковному двору, посекли стены Сен‑Мари‑де‑Латен и основание разбитой колокольни. А немец уже перекинул через ограду второй гостинец. Снова взрыв. Снова визг и свист над головой.

Вроде пока все…

Топот за забором.

– Сюда бежит, – процедил Бурцев. – К нам.

Гаврила вцепился в булаву. Да только вряд ли поможет сейчас твоя дубинушка, Алексич!

– Про Фиде! – прогремел вдруг за спиной боевой клич госпитальеров.

Франсуа де Крюе спешил к пролому. С обнаженным, поднятым к небу мечом. А в глазах – фанатичный блеск.

– Про Фиде!

«За веру!» – и этим сказано, выкрикнуто все: и готовность драться, и готовность умирать.

– Назад, Франсуа!

Не выйдет! Не повернет он назад! Иоаннит поклялся либо остановить немцев на подступах к Церкви Гроба, либо погибнуть. Остановить эсэсовца со «шмайсером» рыцарь, вооруженный мечом, не мог, а значит…

– Про Фи‑и‑иде!

Франсуа де Крюе пробежал мимо. До самого пролома пробежал.

Подпустив противника ближе, гитлеровец дал очередь. Почти в упор. Бурцев видел спину госпитальера, видел, как жутким фейерверком взлетели рваные кольчужные звенья и клочья гамбезона, как ударил из‑под красной накидки кровавый фонтан.

Франсуа пошатнулся, силясь сделать еще хотя бы шаг, хотя бы шажок навстречу врагу. Не смог. Выронил меч. Упал сам. Метрах в трех от Бурцева.

– Деус Волт! – отчетливо расслышал тот в хрипе умирающего.

Еще два слова по‑латински. О том, что «Бог желает»…

Красивая, но безрассудная смерть.

А фриц уже вступает в пролом. А «шмайсер» уже шарит по камням, выискивая следующую жертву.

Алексич, гхакнув, швырнул булаву. Но лишь раскрошил камень ограды возле фашистской каски. Увы, булава не граната.

Немец уклонился. Немец ухмыльнулся. Безумная, нездоровая ухмылочка последнего боя. Этот, как и Франсуа, тоже фанатик, этот тоже готов сражаться в одиночку с любым противником. Сражаться насмерть. Но у этого хоть есть чем! И пистолет‑пулемет, и еще одна противотанковая граната, вон, заткнута за пояс, и подсумок тоже явно не пустой.

А у них? Ничегошеньки у них не осталось! Бурцев поднялся. Умереть стоя – все, что он мог.

А потом… Потом пыхнуло, грохнуло.

Негромкий… не очень громкий взрыв раздался под стеной Сен‑Мари‑де‑Латен. Краем глаза Бурцев заметил пороховое облачко. И дымный след, стрелой пронесшийся в воздухе. Вот именно – стрелой!

Немца смело, снесло обратно в пролом, прочь с церковного двора.

Бурцев выглянул за порушенную ограду.

М‑да…

Эсэсовец лежал на боку, как нанизанный на булавку жук. Уже не дергался: длинная стрела, войдя в живот, перебила позвоночник. На спине, из‑под формы цвета песка и крови, выпячивается страшный угловатый горб. Сломанная, вывороченная наружу кость, зазубренная сталь широкого наконечника… А спереди, под солнечным сплетением, торчит бронзовое оперение. Где‑то на середине древка. Само древко расщеплено и слегка дымится. Бурцев склонился над немцем. Вытащил из‑за пояса убитого кумулятивную болванку на деревянной ручке. Прицепил пряжкой‑карабинчиком на верхней части корпуса к рыцарской перевязи. Аккурат возле меча. Достал из подсумка М‑39. Надо же, одна осталась у фрица, последняя. Взял «шмайсер», непочатый магазин. Направился к церкви Святой Марии Латинской. К Хабибулле и Мункызу.

Седой алхимик – понурый, опечаленный – стоял у своего орудия. Изогнутая трещина тянулась от дульного среза до запального отверстия разряженного «гарпуна». Деревянная пушчонка Мункыза вышла из строя после первого же выстрела – не помогли и железные обручи. И все же…

– Твоя модфаа все‑таки выстрелила, отец. Вовремя выстрелила.

– Нет, не вовремя. – Мункыз смотрел не на треснувшую пушку – на тело Франсуа. У ног алхимика еще тлел толстый фитиль. – Никак не мог запалить порошок грома. Слишком маленькое отверстие. Было бы чуть побольше… Выстрелило бы чуть пораньше…

– Воевода, – Гаврила тронул Бурцева за плечо. – Глянь, там у церкви Гроба… Стрелки вернулись.

Алексич тоже покосился на убитого иоаннита:

– Эх, кабы раньше чуток! Такого витязя потеряли! Даром что латинянин.

А стрелков‑то тех – всего три лучника да два арбалетчика. Шестым был пращник. Бейбарс. Бурангул и дядька Адам – впереди. А остальные?

– Полегли все, Вацалав, – доложил татарский юзбаши. – Как немцы обратили против нас свои колдовские самострелы, так больше половины отряда выкосили. Едва успели раненых забрать и громовой порошок в подземелье подпалить.