Руслан Мельников - Тевтонский крест

И раздался истошный вопль. И дал очередь в воздух часовой у комендатуры.

И Проход Шайтана ожил. Взвыл сиренами, замельтешил слепящими лучами, зарокотал двигателями, затопал сотнями ног, огрызнулся десятками стволов.

С дальних вышек затявкали пулеметы. Ударили «шмайсеры» выскочивших из казарм солдат. Но немцы палили вслепую – не видя и не слыша противника. А сами по‑прежнему были как на ладони.

Вот стрела сбила с лестницы эсэсовца, карабкавшегося к пулемету на опустевшей вышке. Свалился, не добежав до окопа, гранатометчик с фаустпатроном. Еще с полдюжины человек, сунувшиеся к проволочным ограждениям, попадали, утыканные стрелами, как ежи.

Бурцев ждал. Он мог бы сейчас поддержать стрелков пулеметными очередями, мог многократно усилить смятение в стане врага, мог посеять панику… Но для этого пришлось бы выдать себя с потрохами, пришлось бы раньше времени демаскировать позицию.

Нет, пулемет должен молчать. А вот «железным яйцам» полетать бы самое время!

Эмир Бейбарс словно прочел его мысли. Бурцев не видел посланной из пращи гранаты. Но не заметить яркий цветок разрыва было невозможно.

М‑39 рванула на пути отделения, спешившего к опущенному шлагбауму. До шлагбаума добежали лишь двое. Рухнули в окопчик, застрочили в ночь – испуганно, непонимающе. Без цели, без смысла.

Вторая граната влетела в распахнутую дверь казармы. Взрыв. Выбитые стекла. Крики…

Третий снаряд Бейбарс умудрился забросить в небольшое окошко ближайшего ангара. «Яичко» – в яблочко! Внутри глухо бухнуло… Тут же прогремела целая серия повторных взрывов – видимо, сдетонировали емкости с горючим. Ангар объяло пламенем. Из окна в ночь взметнулся сноп искр. Кто‑то выскочил наружу, заметался среди бегущих фигурок живым орущим факелом. Хорошая, яркая мишень: стрела настигла горящего человека. Факел упал, умолк.

Еще одна М‑39 разорвалась возле припаркованного у штабного здания «кюбельвагена» – того самого, с матюгальником над лобовым стеклом. Посеченный осколками автомобиль осел на пробитых протекторах. Вспыхнул бензобак.

Да, пращевой гранатомет марки «мамлюк Бейбарс» оказался на редкость скорострельным и эффективным оружием. Но и немцы быстро приходили в себя. Неожиданное ночное нападение и даже гранаты, перелетающие через проволочные ограждения вместе со стрелами, могли смутить цайткоманду лишь на время. На короткое время. И время это вышло.

Окриками и тычками офицеры наводили порядок. Толковые командиры гнали подчиненных в укрытия. Четкие приказы звучали громче, чем крики раненых и вопли растерянных солдат. Немцы занимали позиции. Цайткоманда СС принимала бой.

К госпитальерским развалинам уже потянулись патрули. Со стороны Патриаршего дворца спешила конница братства Святой Марии. Из Прохода Шайтана выдвинулась моторизированная колонна. Два танка – «Пантера» и «Рысь», полугусеничный бронетранспортер с открытым верхом да три «Цундаппа» с пулеметами в колясках должны были проехать точнехонько под колокольней Сен‑Мари‑де‑Латен. Расчет Бурцева оправдывался: стрелки стягивали на себя основные силы фашистско‑тевтонского гарнизона. Но за это пришлось платить дорогую цену.

Все прожекторы Прохода Шайтана уже шарили по руинам иоанниской резиденции. Фашики разглядели наконец противника. И били, били, не давая поднять головы.

Уходить! Пора уходить!

Стрелы теперь летели редко. Праща Бейбарса тоже мелькала в воздухе нечасто. Да и переброшенные через ограждения гранаты взрывались без толку.

Бурцев мазанул лучом света от руин к дому Мункыза. Осветил беседку с тайным ходом иоаннитов. Это был условный знак: всем в подземелье! Всем, кто еще уцелел… Отступать немедленно и подрывать за собой пороховые мины.

Взрыва он не слышал. И не видел. Заметил только, как дрогнула и просела земля под подворьем Мункыза. Как рассыпалась беседка алхимика. Как развалился дувал. Как перекосился дом старого сарацина. Все! Вход в подземелье завален, закупорен… А в следующую секунду Бурцев вздрогнул от нежданного звона. Что?! Где?!

Дребезжал полевой телефон. Настойчиво, громко. Вот ведь не вовремя! Проход Шайтана вызывает, блин, колокольню… Не отвечать? Тогда фашики сразу заподозрят неладное! Бурцев протянул руку, взял трубку. Приложил к уху.

– Я?..

Лающий, фельдфебельский какой‑то, голос с ходу отчитал за нерасторопность. Спросил, видно ли с колокольни партизан, засевших в развалинах.

– Наин… – честно ответил Бурцев.