Руслан Мельников - Тевтонский крест

– А мусульманин? Сарацинов привратная стража проверяет? Допрашивает?

Бурцев прикинул, сколько цайткоманде и братству Святой Марии для этого потребовалось бы переводчиков? Много, надо полагать.

Лицо Айтегина посмурнело еще больше:

– Рыцарям черного креста служат не только немецкие кнехты, но и некоторые правоверные мусульмане, коих называть так у меня не поворачивается язык. Мне горько говорить об этом, но некоторые мои братья по вере предпочли купить свое спокойствие и спокойствие своих семей подлым предательством. Немцы дозволяют этим мунафикам[202] молиться Аллаху. Пока дозволяют… Но милость Всевышнего они уже потеряли. И даже могущественные Хранители Гроба не в силах уберечь их от справедливого возмездия.

– Возмездия?

– Рано или поздно кого‑нибудь из предателей находят с перерезанным горлом, – пояснил наиб.

Ага! В городе действуют подпольщики! Не потому ли партизаны Жана Ибеленского, Айтегина и Бейбарса столь хорошо осведомлены об иерусалимских делах?

– Значит, с перерезанным горлом, говоришь?

– Да, – вздохнул старший эмир султана. – Правда, за каждого своего убитого пса немцы казнят по несколько человек. Мужчин, женщин, стариков, детей – всех без разбора. Сами же псы лютуют хуже зверей. Косой взгляд, брошенный в их сторону, или неосторожное слово могут стоить жизни. А в стремлении выслужиться перед новыми хозяевами мунафики, что несут стражу у ворот Эль Кудса, готовы заглядывать не только в повозки и седельные сумки правоверных мусульман, но и под хвосты их лошадей и верблюдов…

Наиб злобно, с отвращением сплюнул.

– Сможешь ли ты обмануть таких сторожевых собак, Василий‑Вацлав? Сможешь ли скрытно пронести мимо их острых глаз и цепких рук запретное оружие?

Перевод Хабибуллы прозвучал нейтрально, но вопрос эмира, как показалось Бурцеву, был задан тоном, уже подразумевающим отрицательный ответ.

Глава 22

Бурцев задумался.

– А скажи‑ка, почтенный Айтегин, если в Иерусалим пожелает войти не христианин и не мусульманин, кто из стражников станет с ним разговаривать?

– Не христианин и не мусульманин? – нахмурился эмир. – Это как?

– Ну, например…

Бурцев посмотрел на Сыма Цзяна:

– Буддист, например, из далекой страны Китай. Или…

Он перевел взгляд на Бурангула:

– Или какой‑нибудь степной язычник.

Айтегин озадаченно крякнул.

– Вообще‑то такие иноверцы редко появляются в наших землях, – переводил его ответ Хабибулла. – Но если это все же случается, то они, как правило, говорят по‑арабски, и их допрашивают не немцы, а предатели‑мунафики.

– Очень хорошо! Сыма Цзян, ты сможешь говорить по‑арабски?

– Моя немного умеется, – закивал китаец, – Хабибулла моя училась.

Для пущей убедительности мудрец из Поднебесной продемонстрировал свои способности:

– Ана бэта каллима араби. Ана фэхэма. Швайясь‑швайясь. Шукрана – Афуана. Мумкина – миш мумкина. Эсмика э? Эсми Сыма Цзяна. Райха фина? Бекема? Кулю тамэма. Ана бэкэбэка энта. Сэта – Бэнта. Рогеля – Валета[203], – скороговоркой выпалил он.

Подумав немного, китаец поставил жирную точку:

– Саляма алекума… Ну кака?

«Ну кака?» – это уже на древнерусском. Сыма Цзян интересовался произведенным эффектом.

– Сойдет, – хмыкнул Бурцев. – Если что, Хабибулла будет за переводчика.

Он снова повернулся к Айтегину:

– Теперь‑то уж мы как‑нибудь прорвемся, эмир.

– Ты уверен в этом, каид Василий‑Вацлав?

– Мне нужно попасть в Иерусалим до полнолуния, – упрямо процедил Бурцев. – И я пройду через ворота. И способ провезти оружие отыщу. И в ночь полной луны открою ворота.

Айтегин смотрел на него испытующе.

– В твоих глазах горит огонь отваги, – наконец изрек он. – Я не вижу в них лжи. И знаешь, я готов поверить тебе. К тому же ситуация такова, что ничего иного мне не остается.

Краткий приказ – и перед наибом уже лежит громадный свиток. Пухлый, плотный, желтый, здорово смахивающий на картон. Но никак не пергаментная кожа, это точно. Неужели…

– Бумага, что ли? – изумился Бурцев.

– Да, – ему ответил Хабибулла, – лучшая бумага Хатибы[204]. Ее изготовляют из хлопка и тряпок по древним рецептам.

По древним?! Однако же! Похоже, сарацины в плане бумажной промышленности утерли нос даже хитромудрым китайцам. То‑то вон Сыма Цзян пялится на свиток ревниво‑любопытными глазенками.

– Ну, и что тут у вас за писулька? – Бурцев осторожно тронул бумажное чудо тринадцатого века.