Руслан Мельников - Тевтонский крест

Прилив закончился, вода начинала спадать. Но ничего, успеем. Фаустпатрон заряжен. Труба гранатомета ладно легла на плечо. Бурцев прицелился в притопленный под тяжестью металла деревянный плот.

– Твоя чего задумала?! – испуганно пискнул Сыма Цзян. – Твоя чего делаться, Васлав?

– Моя волну гнать! – хмыкнул Бурцев.

И крикнул погромче:

– Всем лежать! И держаться покрепче!

Никто ничего не понял. Но все до единого попадали на палубу, вцепились в железо мертвой хваткой.

Ба–...

Бурцев всадил кумулятивную гранату по центру плота. И рухнул сам.

...–бах!

Шипящая огненная точка ударила точно в цель.

И громыхнуло. И грохотнуло. И море вспучилось. И разверзлось до самого дна коварной отмели.

Осколки и галька забарабанили о катер. От эпицентра взрыва шарахнулись круги мутной взбаламученной воды.

Волна ударила в борт. Окатила пеной и брызгами. Накренила судно. Сорвала, сбросила, смыла с мели... Освобожденный «раумбот» запрыгал, закружил по успокаивающимся бурунам бодро и весело.

Есть! Получилось! Бурцев поднялся на ноги первым.

– Эй, Джезмонд Одноглазый, в какой стороне Святая Земля будет?

Джеймс ответил не сразу. Оглушенный, он долго тряс головой, долго хлопал глазами. Наконец провозгласил:

– Святая Земля? Так это... Прямо по курсу.

– Не врешь, брави? Смотри, ежели что! Я ведь Рим от Палестины отличить сумею. Так что заманить нас к своему папе – даже не думай.

– Больно надо! – огрызнулся шпион Святого Престола.

И присовокупил по‑итальянски что‑то нелицеприятное.

– Ладно‑ладно, не обижайся, верю, – примирительно хохотнул Бурцев. – Прямо по курсу так прямо по курсу... Значит, полный вперед.

Он шагнул к рубке. Над морской гладью зарокотали дизельные двигатели. Работали все шесть тысяч лошадиных сил, бешено крутились покореженные винты. И винты свою задачу выполняли исправно.

Катер с атомным зарядом в трюме набирал скорость.

Катер шел к Святой Земле.

Руслан МельниковПески Палестины

Пролог

Кап‑кап‑кап…

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер задумчиво взирал на упрямую пленницу. Из‑за массивного стола взирал. Из‑под очков в круглой оправе. Из‑под козырька высокой фуражки с нацистским орлом и черепом «Мертвой головы».

На полированной чистой – ни царапинки, ни пылинки – столешнице лежала пухлая папка. Столешница – черная. Папка – белая. Со свастикой в центре. Рядом – настольная лампа. Лампа светила в каменную нишу напротив.

Ниша эта предназначалась для допросов. Не простых – с пристрастием. И ниша не пустовала. Внутри полустояла‑полувисела обнаженная молодая полячка. Распятая, растянутая цепями. Наручники и ножные кандалы крепко держали панночку.

Девушка не шевелилась. Девушка молчала, демонстративно игнорируя вопросы рейхсфюрера. Именно игнорировала – немецкий пленница знала неплохо. По крайней мере, старонемецкий. Она просто не желала отвечать.

Кап‑кап‑кап…

Низкий арочный свод нависал над прелестной русой головкой. Низкий свод давил… Но она была горда, эта полячка. Горда и все еще не сломлена. Пленница, правда, уже не ругалась, как прежде, однако взгляд злых зеленых глаз так и жег из‑под длинных распущенных волос, что спадали на лицо и обнаженную грудь. Меж упругих холмиков с розовыми сосками в свете лампы поблескивал маленький серебряный крестик. Забыли снять… А под левой грудью багровел давний шрамик.

Рейхсфюрер вздохнул. Собственно, с тех пор как девчонку вывели из транса, ее никто и пальцем не тронул. Панночку просто раздели, просто приковали к стене и просто оставили на полчасика в неизвестности. В одиночестве. В кромешной тьме. Оставили слушать настырную сводящую с ума капель. Обычно этого «просто» хватало, чтобы разговорить человека со слабой волей. В этот раз не хватило.

Кап‑кап‑кап…

Капель была искусственной: в центральном хро‑нобункере СС само по себе ничего не текло и не капало. Но звук падающих в звонкую тишину капель начинал раздражать Генриха Гиммлера. Рейхсфюрер сунул руку под стол. Там справа, под кнопкой вызова охраны, выступает податливый кран…

Капнуло еще раз. И два. И третья капля, помедлив немного, – ка‑а‑ап… – сорвалась с потолка в лужицу на бетонном полу. Булькнул в углу водосток – туда смывали кровь из пыточной ниши. Лужа ушла в открытый слив. Теперь тишина стала другой. Глухой, ватной, тяжелой. Словно навалившаяся на уши мохнатая медвежья туша.

* * *

– Значит, по‑прежнему не хотите со мной разговаривать, пани?