Руслан Мельников - Тевтонский крест

– Ближе к делу, Данила. У нас в Новгороде как обстановка?

Данила покачал головой, что само по себе уже не внушало оптимизма. Пожевал губами, ответил:

– Плохо, воевода. На Торговой стороне неспокойно. Дюже неспокойно. Как князь отправился в поход, так боярские и купеческие людишки сразу народ баламутить стали. Пуще других вощники «Иваново сто»[115] стараются. И не только у Предтечи – всюду за Волхвом их наймиты к бунту подстрекают.

Бурцев скрипнул зубами. Да, Ивановская сотня – сила серьезная. В былые годы предтеченские нажили капиталы на торговле с Ганзой и ныне вершат весь торговый суд Новограда. Членство в этом купеческом «клубе» стоит пятьдесят гривен серебра. Сумма немаленькая. Кто сможет внести ее, тот в состоянии потратить деньги и на решение иных насущных вопросов. На изгнание ненавистного князя, например.

– Боюсь, как бы вечевой колокол на Ярославовом дворище не ударил, воевода... – добавил Данила. И осекся.

Накаркал, блин, муж ученый! Ну, прямо как в воду глядел! Далекий, но явственно слышимый гул донесся из‑за стен детинца – с противоположного берега Волхва. И то был не задорный запевала веселого перезвона церковных звонниц. Одинокий угрюмо‑всполошный звук большого колокола Никольского собора ни с чем не спутаешь. Бу‑у‑м! Бу‑у‑ум! Бу‑у‑ум! Били в набат. Там, за рекой, на Торговой стороне сзывали вече...

Собрание онемело.

И все, блин, к одному! Грохнула дверь, вбежал в горницу отрок из молодшей дружины, давеча посланный за посадником и тысяцким. Замер, держась за косяк. Запыхался парень – слова молвить не может. Глаза – квадратами, рожа красная, губы дрожат.

– Беда, воевода! – тяжко выкашлянул наконец отрок. – Тысяцкий убит. Посадник к Ивановской ста примкнул. Волнуется вся Торговая сторона. Еле к Волхову протолкался.

– Ну вот, – выдохнул Бурцев. – На‑ча‑лось...

Ох, не вовремя ты отлучился, княже Александр. До чего же не вовремя!

Глава 2

Ярославово дворище господина Великого Новгорода гудело. Колокольный гул и гул людских голосов сливались воедино. Площадь перед Никольским собором обратилась в живой бурлящий котел – многоголовый, многорукий, крикливый, бездумный. Раскрасневшиеся лица, раззявленные в воплях рты, сжатые кулаки. И над всем этим – буханье вечевого набата.

В толпе отдельными, но частыми кучками стояли угрюмые здоровяки с дубьем. Все – из купеческих повольников. А кое‑где поблескивали и брони оружных бойцов. Вооруженные группки словно специально распихал кто по вечевой площади, и сделал это грамотно – так, чтобы при необходимости всюду сразу достать и утихомирить недовольных или шибко умных.

Разномастного люда понабежало со Славенского и Плотницкого концов уйма – не то что яблоку, огрызку негде пасть. Многие новгородцы, правда, пока не могли взять в толк, что произошло. Их быстро вводили в курс дела услужливые доброхоты. А со ступеней собора орал, перекрикивая колокол и толпу, здоровый, конопатый и необычайно звонкоголосый парень.

– Татары седни девку новгородскую снасильничали‑и‑и!

Голосистого оратора Ивановской ста знали многие. Знали новгородцы и о том, что надрывал глотку Мишка Пустобрех только за большую плату. Впрочем, сейчас о чужой мошне не думалось. Позабылось как‑то и Мишкино прозвище. Уж слишком нежданной и тревожной оказалось новость.

– Татары?! – охнуло вече. – Снасильничали?!

Даже колокол стих... Только эхо долго звенело еще над Ярославовым дворищем.

– Да не могет того быть! – возмутился кто‑то. – Княжьи татары – бесермене смирные!

– Бесермене – они и есть бесермене! – осадили несогласного.

Где‑то над толпой поднялась и опустилась дубинка. Несогласный больше не возражал.

– Злы‑дни‑и‑и! – дружно возопили подкупленные заранее вечевые крикуны. – Не‑хрис‑ти‑и‑и! Бал‑вох‑ва‑лы‑ы‑ы!

– Сам Арапша, воевода татарский, над бедняжкой измывалси‑и‑и! – громко запричитал конопатый.

– Арапша?! – Удивление и возмущение слышалось в пронесшемся над толпой возгласе.

Татарского нойона, служившего при княжеской дружине, знали многие. И темных делишек за этим язычником‑иноверцем пока не замечалось.

Опомниться изумленным новгородцам Мишка не давал.

– Бесермены княжьи лютуют в господине Велико‑о‑ом, – надрывался оратор. – Так доколе терпеть будем бесчинства нехристей, братия‑а‑а?!

– До‑ко‑ле?! – слаженным многоголосым басом подхватили из толпы крикуны‑подпевалы.

– Доколе? – отозвалось‑таки взбудораженное заводилами вече.