Руслан Мельников - Тевтонский крест

Китаец, в отличие от тайного рыцаря, не был мастером конного боя. Но уж зато на своих двоих скакал отменно и стоил пары берсеркеров. Добравшись до противников, он ловко соскользнул с седла. Запрыгал, рассекая воздух. Устроил боевым посохом с двумя наконечниками такую мясорубку – любо‑дорого посмотреть!

Два тевтонских кнехта уже сотрясались в предсмертных конвульсиях. Еще один отползал прочь, пятная утоптанный снег жирным красным следом. А заточенные острия китайского чаньгуня так и мелькали на солнце.

– Татары! Татары!

Необычный вид не по годам прыткого старца, его странное оружие, непривычная манера боя и впечатляющие акробатические трюки вызвали в рядах кнехтов панику. А ведь еще и меткие стрелы летят из‑за деревьев одна задругой… И тайный рыцарь, повергший в снег непобедимого Фридриха фон Берберга с оруженосцем. Да уж, есть от чего прийти в ужас.

– Та‑та‑ры!

Ноги в руки взяли даже самые стойкие кнехты. Кто‑то искал спасения в лесу, кто‑то скатывался с обрывистого берега на лед Вислы. Ох, свежа была еще память о Легнице: не забыли тевтоны, чем чреваты стычки с «богопротивным Измайловым племенем» и их союзниками.

Глава 69

Преследовать бегущих не стали. Некому, как оказалось. В дерзком налете участвовали лишь три человека: тайный рыцарь, Сыма Цзян и…

– Богдан! – удивленно выкрикнул Бурцев. Молодой лучник в волчьей шкуре, выезжавший из леса, радостно замахал руками.

Странно все это. Очень странно! И прусский проводник Богдан, и старик‑китаец должны были давно пасть под Взгужевежей, захваченной цайтко‑мандой. Так почему же они сопровождают сейчас эсэсовца, упорно хранящего инкогнито? В том, что глухой топхельм тайного рыцаря скрывает арийскую физиономию еще одного фашика, Бурцев уже не сомневался. Что ж тут, елки‑палки, происходит?

Безгербный рыцарь первым делом полез освобождать Ядвигу. Любовь‑с, однако! Сыма Цзян полоснул окровавленным лезвием боевого посоха по путам Бурцева.

– Сема, как ты сюда попал?!

– Моя на коня приехала, – простодушно удивился китаец. – Моя сначала с Богдана была, потом рысаря встретила.

– Кто это? – он кивком указал на тайного рыцаря.

Тот уже помог Ядвиге одеться и укутывал ее в свой теплый походный плащ на меху. Девушка дрожала от холода и пережитого ужаса. Но о благодарности не забыла. В порыве чувств кульмская красавица страстно расцеловала своего избавителя. Прямо в шлем расцеловала! Ну и нежности, однако…

– Кто это, Сема?

– Это, – Сыма Цзян пожал плечами. – Это голый красивый девка. Замерзший девка. Целовальный девка. Моя больше ничего не знать.

– Тьфу ты! Да я ж не о ней.

Бурцев поднял автомат фон Берберга. Направил ствол на сладкую парочку, рявкнул по‑польски:

– Ядвига, отойди‑ка в сторонку!

И девушка, и ее кавалер с железным горшком на голове повернулись. Ядвига, взвизгнув, отскочила. Тайный рыцарь попятился. Бурцев снова перешел на татарский:

– Я о рыцаре говорю, Сыма Цзян. Что это за мразь такая?

– Почему мразя, Васлав? Это не мразя. Это хорошая человека. Пана Освальда Добжиньская.

– Освальд? Пан Освальд Добжиньский?!

Бурцев чуть не сел в снег. Пан Освальд снял шлем.

– Я это, я, Вацлав! Убери, пожалуйста, свой громомет с невидимыми стрелами.

Он убрал.

– Ты?! Но как?! Почему?! И откуда у тебя кинжал с орлом? И кольцо с черепом?!

– Трофеи, – коротко ответил добжинец.

От дальнейшей беседы их отвлекли. Ядвига…

– Бедный, бедный мальчик! – громко сокрушалась она над телом Вольфганга фон Барнхельма.

Казалось, девушка вот‑вот зарыдает. Благородный Освальд вмиг позабыл о Бурцеве: добжиньский пан уже спешил к расстроенной даме – утешать. Бывшая шпионка Германа фон Балке, не стесняясь свидетелей, поцеловала убитого в холодные губы. Ну, теперь рейнский рыцарь точно будет счастлив на небесах.

Бурцеву вспомнилась Аделаида. Тоскливо‑претоскливо защемило в груди. А станет ли в случае чего его супруга надрывать сердце у смертного ложа мужа, как эта непостоянная и неразборчивая в чувствах постельная разведчица тевтонского ланд‑мейстера? Вряд ли. Теперь – вряд ли.

– Жаль хлопца, – Освальд со шлемом в руках встал подле Ядвиги. – Славный паренек, хоть и немец. Но ты ему ничем не поможешь.

Девушка подняла на добжиньца влажные глаза. Горе ее было искренним, однако непродолжительным: слезы уже высыхали. Ядвига слишком сильно любила жизнь, чтобы долго оставаться верной мертвому воздыхателю.