Память сердца

Заключение. Школа молитвы

…Молитве лучше всего учит суровая жизнь. Вот в заключении у меня была истинная молитва, и это потому, что каждый день был на краю гибели. Молитва была той непреодолимой преградой, за которую не проникали мерзости внешней жизни.

Шёл 1950 год. Близилось окончание Академии. Уже была написана кандидатская работа по истории Русской Церкви на тему: «Преподобный Серафим Саровскийчудотворец и его значение для русской религиозно-нравственной жизни того времени». Работа получила тёплое одобрение Святейшего Патриарха Алексия I. Но защитить её отец Иоанн не успел. Жизнь Божиим велением предложила ему свой экзамен.

Ночью с 29 на 30 апреля в батюшкиной комнате в Большом Козихинском переулке произвели обыск и отца Иоанна увезли на Лубянку. Для арестованного это не было неожиданностью, он давно чувствовал сгущающиеся над собой тучи. Да и старец его, игумен Иоанн (Соколов), за несколько месяцев до ареста предупредил батюшку, что дело на него уже написано, но только отложено до мая.

На первом же допросе, который вёл молодой следователь Иван Михайлович Жулидов, он познакомил Ивана Михайловича Крестьянкина с солидным делом, собранным на него и вопиющим о его инакомыслии. Полной неожиданностью для отца Иоанна были купюры из его разговоров со старой монахиней 59, которую он с любовью опекал и духовно, и материально. Он ходил к ней, черпая для себя из её богатого духовного опыта для себя живую воду прожитой во Христе жизни. Они не говорили специально о политике, нет, но они доверительно и откровенно касались всего, чем жила душа в этот период. Они вместе радовались, скорбели, недоумевали. Они оба уже знали историю Православной Церкви в её послереволюционный период и, наблюдая нынешний её день, делали прогнозы на будущее. Но оказалось, что матушку с некоторых пор опекал не один отец Иоанн. К ней периодически приходили то газовщики, то электрики, то какие-то агенты, пред которыми она не могла закрыть дверь. Не подозревая истинной цели их посещений, она принимала их приветливо за заботы о её старости. Вот откуда появились магнитофонные ленты с записью бесед старицы с отцом Иоанном.

Доносы, провокации, клевета, составлявшие дело, должны были, по мнению следователя, заставить простодушного священника изменить свой взгляд на окружающую его среду и людей. И противостали друг другу идейные противники. Напористость и жёсткость следователя Ивана Михайловича Жулидова разбивалась о молчаливую доброжелательность отца Иоанна. И всё происходившее не смогло омрачить любвеобильного и доверчивого Богу сердца. Когда на очную ставку был приглашён священник, выполнявший особые поручения органов, батюшка с искренней радостью бросился целовать собрата. Тот же, согласившийся работать двум господам, не выдержал болезненного укора совести, выскользнул из объятий отца Иоанна и, потеряв сознание, упал к его ногам.

А батюшка во время следствия получил для себя программу жизни на весь срок заключения. Это было кратко, но исчерпывающе: «Не верь, не бойся, не проси».

Воспоминания батюшки о времени и событиях пяти лет заключения были сдержанны и как-то отвлеченны, не о себе, не о своих переживаниях. Он вспоминал о людях, что были рядом.

А позднее и о нём вспоминали те, кто вместе с ним шёл этим скорбным путём: «Я прочитал Библию – всю, от начала до конца. Эту книгу книг дал мне Иван Михайлович Крестьянкин… Он появился на 16-ом ОЛПе, кажется, весной 1951 года. Я помню, как он шёл своей лёгкой стремительной походкой – не шёл, а летел – по деревянным мосткам в наш барак, в своей аккуратной чёрной куртке, застёгнутой на все пуговицы. У него были длинные черные волосы – заключенных стригли наголо, но администрация разрешила ему их оставить, – была борода, и в волосах кое-где блестела начинающаяся седина. Его бледное тонкое лицо было устремлено куда-то вперёд и вверх. Особенно поразили меня его сверкающие глаза – глаза пророка. Но когда он говорил с вами, его глаза, всё его лицо излучали любовь и доброту. И в том, что он говорил, были внимание и участие, могло прозвучать и отеческое наставление, скрашенное мягким юмором. Он любил шутку, и в его манерах было что-то от старого русского интеллигента. А был он до своего ареста, священником одного из московских православных храмов». Так пишет об отце Иоанне в своих воспоминаниях «Дорога в Австралию» бывший заключенный того же разъезда Чёрная Речка Каргопольлага Владимир Кабо.