Антихрист

Глубокое и всепроникающее влияние гордости и самолюбия на все стороны душевной жизни дает право считать их стоящими во главе всех пороков. Понятно поэтому восхваление смирения в христианской этике; но, конечно, не следует смешивать подлинного смирения с тем извращением его, о котором говорится «уничижение паче гордости». Есть у Достоевского слабые, исковерканные души, пребывающие в состоянии крайнего самоунижения денно и нощно· «Николай Ильич Снегирев–с, русской пехоты бывший штабс–капитан, хоть и посрамленный своими пороками, но все штабс–капитан.

Скорее бы надо сказать: штабс–капитан Словоерсов, а не Снегирев, ибо лишь со второй половины жизни стал говорить слово–ерсамн. Слово — ерс–с приобретается в унижении». — «Это так точно, — усмехнулся Алеша, — только невольно приобретается или нарочно?» (XIII. С. 211). Через минуту после такого пресмыкания Снегирев, узнав, что сын его Илюша укусил палец Алеши, кричит: «Сейчас высеку–с. Сею минутой высеку–с, — совсем уже вскочил со стула штабс–капитан». — «Да я ведь вовсе не жалуюсь, я только рассказал,., я вовсе не хочу, чтобы вы его высекли. Да он, кажется, теперь и болен…»» А вы думали, я высеку–с? Что я Илюшечку возьму да сейчас и высеку пред вами для вашего полного удовлетворения? Скоро вам это надо–с? — проговорил штабс–капитан, вдруг повернувшись к Алеше с таким жестом, как будто хотел на него броситься. — Жалею, сударь, о вашем пальчике, но не хотите ли: я, прежде чем Ильюшечку сечь, свои четыре пальца, сейчас же, на ваших глазах, для вашего справедливого удовлетворения, вот этим самым ножом оттяпаю. Четырех‑то пальцев, я думаю, вам будет довольно–с, для утоления жажды мщения–с, пятого не потребуется?..» — Он вдруг остановился и как бы задохся. Каждая черточка на его лице ходила и дергалась, глядел же с чрезвычайным вызовом. Он был как бы в исступлении» (XIII. С. 211).

У мощных натур, таких, как Грушенька, это самоунижение проскальзывает на секунду, но тотчас же навёрстывается какоюнибудь грандиозно–мстительною выходкою, ведущей к адским последствиям. Когда Катерина Ивановна, с взвиченною восторженностью, расхваливает Грушеньку и даже целует ее ручку, Грушенька в ответ берет ее руку со словами:

«Вот я, милая барышня, вашу ручку возьму и также, как вы мне, поцелую. Вы мне три раза поцеловали, а мне бы вам надо триста раз за это поцеловать, чтобы сквитаться. Да так уж и быть, а затем пусть как Бог пошлет. Может, я вам полная раба буду и во всем пожелаю вам рабски угодить. Как Бог положит, пусть так оно и будет, безо всяких между собой сговоров и обещаний. Ручка‑то, ручка‑то у вас милая, ручка‑то! Барышня вы моя милая, раскрасавица вы моя невозможная!

Она тихо понесла эту ручку к губам своим, правда, с странною Целью: «сквитаться» поцелуями. Катерина Ивановна не отняла руки: она с робкою надеждою выслушала последнее, хотя тоже очень странно выраженное обещание Грушеньки рабски угодить ей; она напряженно смотрела ей в глаза: она видела в этих глазах все то *е простодушное, доверчивое выражение, все ту же ясную Целость… «Она, может быть, слишком наивна!» —…промелькнуло надеждой в сердце Катерины Ивановны. Грушенька меж тем, как бы в восхищении от «милой ручки», медленно поднимала ее к губам своим. Но у самых губ она вдруг ручку задержала на два, на три мгновения, как бы раздумывая о чем‑то.

— А знаете что, ангел–барышня, — вдруг протянула она самым уже нежным и слащавейшим голосом, — знаете что, возьму я да вашу ручку и не поцелую. И она засмеялась маленьким развеселым смешком.

— Как хотите… Что с вами? — вздрогнула вдруг Катерина Ивановна.

— А так и оставайтесь с тем на память, что вы‑то у меня ручку целовали, а я у вас нет. — Что‑то сверкнуло вдруг в ее глазах. Она ужасно пристально смотрела на Катерину Ивановну.

— Наглая! — проговорила вдруг Катерина Ивановна, как бы вдруг что‑то поняв, вся вспыхнула и вскочила с места. Не спеша поднялась и Грушенька.

— Так я и Мите сейчас перескажу, как вы мне целовали ручку, а я‑то у вас совсем нет. А уж как он будет смеяться!

— Мерзавка, вон!

— Ах, как стыдно, барышня, ах, как стыдно это вам, даже и непристойно совсем такие слова, милая барышня.

— Вот, продажная тварь! — завопила Катерина Ивановна. — Всякая черточка дрожала в ее совсем исказившемся лице.

— Ну уж, и продажная. Сами вы девицей к кавалерам за деньгами в сумерки хаживали, свою красоту продавать приносили, ведь я же знаю.

Катерина Ивановна вскрикнула и бросилась было на нее, но ее удержал всею силой Алеша…