Иван Охлобыстин - Иоанн Кронштадтский

Да и разумно ли человеку жить непрестанно в желудочном чаду, в желудочных испарениях, поднимающихся внутри от непрестанного варения пищи и ее брожения? Разве человек, только ходячая кухня или самодвижущаяся дымовая труба, каковой по справедливости можно уподобить всех, занимающихся непрестанным курением? Какое удовольствие жить в непрестанном, чаду, испарении и дыму? На что будут похожи жилища наши? Зачем, мы будем, заражать воздух смрадом, и дышать им, а паче всего омрачать и подавлять душу, убивать ее последние духовные силы?»

Вот как описывают образ жизни отца Иоанна его современники.

Из воспоминаний священника Павла: «Отец Иоанн вставал около четырех часов утра, после службы в кронштадтском соборе, оканчивающейся около полудня, посещал приезжих и местных жителей Кронштадта, пригласивших его по той или иной нужде. Обычно это были просьбы о молитве у постели больного. Затем отправлялся в Петербург. Летом на пароходе – до Ораниенбаума, а зимой – по льду на санях. В Петербурге также посещал людей, просивших его о посещении, а также общественные мероприятия и торжества, например, открытие фабрик. Поздним вечером, нередко после полуночи отец Иоанн возвращался домой в Кронштадт. В период Великого Поста отменял ежедневные поездки в Петербург, но, после посещения квартир в Кронштадте, принимал исповедь в Андреевском соборе. Поскольку было большое число желающих попасть к нему на исповедь. Она – исповедь – была очень продолжительной и часто длилась с часа дня до двух часов ночи. А иногда отец Иоанн исповедовал до самой утренней службы. Сильно утомившись к одиннадцати вечера, он прерывал исповедь на полчаса, чтобы проехаться в коляске по свежему воздуху и восстановить силы, после чего снова возвращался в собор и продолжал исповедь. Нередко в течение дня даже не имел возможности подкрепиться пищею. У него совсем не было личного времени. Спал очень мало, не всегда даже 3–4 часа. В таком режиме он жил ежедневно».

А так описывает распорядок дня святого протоиерей Сергий:

«Летом еще чуть загорается восток и солнышка не видно, а зимой – ночь темная и непроглядная, когда отец Иоанн просыпается. Бодрый и, как всегда, серьезный и сосредоточенный, он, умывшись, становится перед своими иконами и приносит утренние молитвы. Если бы в эту минуту раздался крик: “пожар”, “наводнение”, “неприятель” и т. п., по всей вероятности, отец Иоанн не услышал бы их или, вернее, не обратил бы на них внимания, потому что он весь ушел в молитву, перенесся в другой мир, забыл обо всем земном…

Около получаса приблизительно длится молитва, после чего отец Иоанн принимает еще более свежий и бодрый вид; во всей его фигуре видна железная энергия, несокрушимая твердость и в то же время в глазах светится необыкновенная доброта…

Вот отец Иоанн оделся и направился к церкви, но не так ему легко достигнуть цели, хотя храм всего в полуверсте. Ворота его дома окружены толпой, совершенно непроницаемой: здесь половина богомольцев, накануне прибывших “со своими немощами” к отцу Иоанну за чудотворной молитвой, половина же ждет милостыни. Многим приходило в голову, что отец Иоанн делается жертвой профессиональных нищих, эксплуатирующих его щедрость и доброту. Я имею положительные факты и на основании множества примеров утверждаю, что этого нет, да и быть не может.

Обладает ли отец Иоанн необыкновенной памятью, чтобы запомнить каждого посетителя, или он принадлежит к числу необыкновенных физиономистов, чтобы по выражению лица читать мысли и заглядывать в душу или же, наконец, как утверждают многие, это особый дар свыше, откровение, но только отец Иоанн знает, кому подает и безошибочно помогает истинной нужде. Эта классификация так верна и метка, что профессиональные кронштадтские нищие не дерзают даже на дороге попадаться у отца Иоанна; они обходят кривыми дорогами, чтобы случайно даже не попасть на глаза доброго, но зато и строгого пастыря. Конечно, возможны случаи, что какому-нибудь проходимцу удастся незаметно урвать подаяние или обмануть пастыря, но таких случаев, вероятно, очень мало, потому что об них почти не приходится слышать. Напротив, почти ежедневно встречается какой-либо субъект, заливающийся горькими слезами.

– Меня прогнал батюшка, – отвечал он, всхлипывая на вопросы.

Прогнал! И это “прогнал” не только величайшее наказание для оборванца, но страшит его за будущее, ужасает его во много раз больше всякого судебного приговора. И никто не может утешить “прогнанного”, главным образом потому, что каждый понимает всю важность такого “прогнал” и невольно сам страшится за судьбу прогнанного, если ему не удастся вымолить прощение отца Иоанна».