Джон Барт - Химера

– Я предложил на ней жениться, она закричала "Ура!" и согласилась, мы так все и сделали, это сработало, и еще многое в придачу. Филоноя не упомянула, что боровшиеся за освобождение ксанфийские женщины относились к поклонницам диких кобылиц; я воздел свое копье и деликатно выступил перед живописным прибоем, нагорная деревенщина съела все с потрохами; затем из-за стены раздалось оглушительное ржание, и в неверном свете уходящего дня я увидел, что через равнину на меня в конном строю несется нечто вроде дюжины полных лун или ополоумевших желейных медуз – задрав юбки и задом наперед, параграф d текста-в-тексте и т. д. Это был сразу и Коринф, и Тиринф; я уронил свое копье и нырнул в буруны; мы проиграли бы в этот вечер, если бы не ядреный Пегас: он учуял на этих торжествующих южанках гиппоман, спикировал необузданным с зубчатых стен, словно пятиногий дракон, и наставил рога двум ксанфийским ломовикам, пока не осознал, что их спасающиеся бегством жены только играли в лошадок.

– "Руку моей дочери и беспрепятственный переезд в Коринф", – предложил мне Иобат.

– "Не идиотничай, – сказала Филоноя, – он может овладеть всей Ликией точно так же, как и мной, просто взяв ее, когда пожелает".

– "Ее плюс полцарства – раз и навсегда, а? О лучшей сделке не приходится и мечтать. Или ее плюс наследование всего и вся, на выбор".

– Я уже открыл было рот, чтобы произнести тету из "Так и быть", но Филоноя среагировала быстрее: "Берем и то, и то".

– "И то, и то!" Иобат свистнул своим сухопутным крысам вверх, на крышу; я – Пегасу вниз, на берег; Филоноя своему предполагаемому свекру наружу, к прибою.

– "Подразумеваешь ведь и то, и другое, и третье, разве нет? – с трудом спросил царь, вкладывая руку своей дочери в мою. – Ну так наслаждайся ими в добром здравии". Филоноя расцеловала его, сбросила свой хитон и жеманно склонила головку на мою руку. Тут же была провозглашена наша помолвка (наряду с матрилинейно-патриархальным домоуправством для Ксанфа, компромиссом, нехотя принятым потрясенными кобылокультистками), свадьба должна была состояться по возвращении Иобата и Совета отечественной обороны из освидетельствующего путешествия на гору Химера. К сожалению, на спуске экспедиция была перехвачена среди козьих пастбищ отрядом мстительных амазонок, возможно действовавших на основе просочившейся от ломовиков информации: полдюжины высокопоставленных ликийских официальных лиц пало в стычке, еще полдюжины членов совета, включая и царя, были захвачены в плен; этим по очереди вручался нож и предоставлялся выбор – избавить себя при его помощи либо от жизни, либо от детородного члена. Из последних шести единственный, кто склонился к последней альтернативе (Председатель СОО), был выпущен на свободу и донес до всех – со слезами на глазах, но не, вопреки рассказам некоторых пошлых историков, высоким голосом, – что одиннадцать ликийских матрон были обезмужены (но не обезмудены), что Филоноя осиротела и воцарицилась, я сам обестестыцен, разминистрен и воцарен, что Химеры, по всей видимости, больше не было, а мой сделанный по горячим следам отчет об оставленных ею следах правилен во всех деталях кроме одной: на фаске скалы имелся не сажистый силуэт, а лишь сажистый контур или очерк, под которым был обнаружен (и доставлен мне доблестным старым чиновником) сажистый свиток, запечатанный оттиском на воске вздыбленной Химеры и надписанный снаружи (по саже): Б от П: Начать в Середине Нашего Жизненного Пути. Мне было приятно заключить, что Полиид не умер, а только преобразился. Филоноя учила меня читать и писать; я отложил свиток и напрочь забыл о нем – до сегодняшнего утра. Спихните меня. Мы поженились и короновались и с тех пор неизменно были счастливы. Спихните меня. Изгоните меня из города. Пегаса отпустили пастись, и теперь он тише воды, ниже травы.

– В заключение я хочу привлечь ваше внимание к двусмысленности моей официальной легендарно-мифической истории. Я так и не был никогда формально очищен от вины по делу Главка и моего брата. Мое поведение в Тиринфе в лучшем случае можно характеризовать как сомнительное. Кроме меня самого, не осталось в живых ни одного свидетеля потопления Химарра и карийских пиратов. Единственные возможные свидетели разгрома солимов и амазонок были мною последовательно чуть не до смерти затоптаны, а последняя – изнасилована и депортирована; я ни разу не удосужился побеспокоиться и узнать что-либо об этом младшем капрале в Коринфе – факт, который наглядно характеризует мое очевидное безразличие к благоденствию как моей матери, так и родины. Я не могу представить даже хитона, ибо его насовсем прибрала к рукам Филоноя. От Химеры – никаких следов ни ее существования, ни погибели, если не считать моего наброска, воспроизвести который на любой скале может любой школяр. От Полиида, единственного, кроме меня, свидетеля монстромахии, никаких дальнейших признаков жизни, за исключением занудного текста этой лекции. Единственное мое наглядное чудо, подъем вод, как я уже показал, явилось скорее плодом хитроумного расчета, чем волшебства. Пегас, безусловно диво дивное, был повит кузеном Персеем, а не мной, мне же его просто ссудила Афина; к тому же он уже не тот, что был. Но завершающим доказательством, ежели в таковом имеется потребность, моей прохиндейской натуры служит то, что накануне своего сорокалетия, когда, как вы знаете, типический – подлинный – легендарный герой вдруг впадает в немилость у богов и людей, я наслаждаюсь преданностью своей жены, уважением детей, почитанием подданных, восхищением друзей и страхом врагов – все это свидетельствует о протекции Олимпа. Вышвырните меня.