Семен Нариньяни - Со спичкой вокруг солнца

«МАГНИТОГОРСК (от нашего специального корреспондента)».

А может, не ссориться, не рвать с «Молодежной газетой», поехать в Дудинку? Зачем? Чтобы передавать в год по одной двухстрочной заметке?

Дудинка, Дудинка! Сколько же мне придется жить в этой Дудинке? Год? Два? А там зам станет главным, смилостивится, простит меня? Простит! А за что он, собственно, взъелся?

И снова в моей голове завертелась та же карусель: «За что? Не за что».

Под эту карусель я и уснул.

Четверг. Зал заседаний редакции переполнен. Здесь цвет газеты. И члены редколлегии, и ведущие литсотрудники. Зам не зря пригласил столько народа. Бить он будет одного, а остальные пусть мотают на ус.

Повестка дня обнародована, и в этот момент в дверях появляется опоздавший. Магнитогорский спецкор. Зам еще не видит его, спрашивает:

— Есть ли у кого дополнения или изменения к повестке?

Зам спросил, поднял глаза и, увидев спецкора, замер в удивлении.

Это удивление было вызвано не литературными успехами спецкора, сделанными им за последний год, что могли бы подтвердить заму и Мишка, и Вася, и Моисей, и оба Женьки, и Катя, и Зоя; не полосой «Весь комсомол строит Магнитку», которая была подготовлена спецкором к печати всего за одни сутки. Так быстро сделать полосу мог бы из всей редакции еще только один человек — Юр. Внуков. Зам встретил спецкора минутой удивления не за его таланты и не за страдания, которые испытал собкор, увидя на злополучной полосе вместо своей статьи скучный пропагандистский подвал. Глаза зама округлились из-за новой батистовой сорочки и костюма, коричневого в полоску, который впервые в это утро надел магнитогорский спецкор.

Сажусь. Зам тут же берет себя в руки. Говорит:

— Редколлегия назначена в десять, а сейчас пятнадцать одиннадцатого.

— Простите.

— Заставляешь себя ждать. Пижонишь?

Я не пижонил. Я пришел вовремя. Собственно, я даже не уходил, так как, не имея в Москве квартиры, дни приезда в редакцию я здесь, в редакции, и спал. И вот сегодня, одевшись во все новое, я вышел в девять утра, чтобы пройтись до Солянки, съесть порцию сосисок в пивной «Беларусь» и заодно поглядеть, как встретит народ костюм-двойку. Я думал, каждый второй будет оборачиваться в мою сторону, каждый третий с укором, тыкать пальцем. Но улица Солянка не сделала события из моей обновы. Народ безмолвствовал. Единственный, кто как-то отреагировал на смену моего гардероба, был официант. Если вчера и позавчера официант требовал с меня деньги до подачи сосисок, то сегодня он предъявил чек к уплате после того, как я позавтракал. Старая испытанная жизнью юнгштурмовка, к сожалению, пользовалась у какой-то части населения меньшим доверием, чем костюм-двойка.

Позавтракав, показав себя людям, я без пяти десять был в редакции. Члены редколлегии и ведущие литсотрудники сидели уже в зале заседаний. Я тоже должен был сидеть рядом с ними. Но я сделал небольшой крюк, забежал в промышленный отдел показаться Зойке. Она еще не видела меня в новой упаковке.

Верный друг Зойка смотрит на дело рук своих и не вертят.

— Ну, Степа, ты становишься опасным. Сейчас в тебя свободно могла бы влюбиться даже Лия де Пути.

Зойка обходит вокруг меня и добавляет:

— А ну сядь. Я сажусь.

— Закрой глаза, открой рот.

Я закрыл, потом открыл глаза и увидел в левом верхнем кармашке пиджака коричневого в полоску, белоснежный кончик маленького дамского платочка.

— А если без этого?

— Без этого, Степа, твой костюм теряет половину прелести. А ну закрой глаза еще раз.

Предчувствуя недоброе, вскакиваю на ноги. Так и есть, предательство.

— Как ты смела?

Чтобы поставить зама на место, я мог пойти на кое-какие уступки: подстричься а-ля Есенин, надеть батистовую сорочку, выставить из верхнего кармашка пиджака уголок белого платочка. Но разрешить завязать вокруг своей шеи галстук? Никогда!

— Это мой подарок… Погляди, какой красивый, настоящий английский,

— И еще английский! Ты, собственно, за кого меня принимаешь?

И дабы показать, что дальнейший разговор о галстуке унизителен и бесполезен, я взял Зойкин подарок и кинул под стол. И этот, такой естественный, с точки зрения комсомольца тех лет, поступок — обидел моего поводыря. Милый, верный друг Зойка замигала, носик ее дрогнул, губы задрожали, из глаз полились слезы.

Я кинулся успокаивать Зойку.

— За подарок большое спасибо, но пойми, надеть галстук — значит поступиться своими принципами.

Но Зойка ничего не слышит, ничего не видит. Зойка плачет. И тогда я начинаю корить себя.