Эдуард Тополь - Московский полет

– Здравствуйте. Будьте добры, Костю.

– Наконец! – воскликнул голос.

– С приездом! Это вы, Вадим?

– Я… – оторопел я. – А как вы узнали, что…

– Ну как же! – сказал голос. – Я же звонила вам в «Космос»! Вы получили мою записку?

– Так вы… Так вы и есть Карина? – сообразил я.

– Ну да! В какой вы гостинице? Костя приказал мне немедленно привезти вас к нему живым или мертвым. Вы как предпочитаете?

– А где он? На съемках?

– Что вы! На каких съемках? Он в больнице, у него инфаркт.

– У Кости инфаркт? – не поверил я. – А что вы удивляетесь, ему же сорок два года! Господи, подумал я, а ведь Косте, и правда, уже сорок два года. А я-то все представлял его юным киноадминистратором. Но инфаркт! У Кости???

– В какой он больнице? – я посмотрел на часы. Было полшестого, я вполне успевал его навестить.

– Если вы скажете мне, в какой вы гостинице, – ответил голос, – я заеду за вами через пятнадцать минут. Вы в «Европейской»?

– Нет, в «Прибалтийской», – сказал я и усмехнулся, вспомнив свои прежние визиты в Ленинград. – В «Европейскую» меня мог устроить только Костя.

– О'кей. В «Прибалтийской» я буду через семь минут, это мне еще ближе. Ждите меня у входа, бай! – И в трубке раздались гудки отбоя.

Я с удивлением повертел в руках трубку. Судя по голосу, этой Карине не больше двадцати, а разговаривает она с той же веселой стремительностью, что и Костя. Но откуда Костя узнал, что я в СССР?

– Да очень просто! – сказала Карина, она оказалась стройной и высокой тридцатилетней шатенкой в форме стюардессы международных линий «Аэрофлота», а ее голубой «жигуленок» был украшен импортными финтифлюшками с эмблемами-зайчиками «Плейбоя». – Им же там нечего делать в больнице! Вот они и смотрят телевизор с утра до ночи. А вчера днем показывали заседание нашей парламентской оппозиции в Доме кино. И вы там в вестибюле разговаривали с Ельциным. Костя, когда увидел… у него чуть второй инфаркт не случился! Ну, а дальше вы понимаете. Костя посадил меня на телефон, и я обзвонила пол-Москвы. Дело в том, что у Кости есть ваш фильм.

– Какой фильм? – спросил я рассеянно, отвлеченный воистину золотым ленинградским закатом. Закат словно извлек из грязной советской мишуры былую, петербургскую красоту этих прямых и широких проспектов, царственное спокойствие Невы и зеленые просторы императорских парков. Действительно, этот город был похож на Амстердам, Париж, Рим. Или они – на него…

– Что значит «какой фильм»? – сказала Карина, лихо пролетая прямо под носом трамвая. – Ваш фильм, который вы делали с Костей. «Зима бесконечна».

– Что-о-о???

– Ага, дошло! – улыбнулась она. – А вы думаете, почему он велел привезти вас к нему живым или мертвым? – Но ведь фильм смыли! Я видел акт рязанской фабрики! Тут Карина повернулась ко мне и спросила: – Ну и что? Я тоже была замужем, когда встретила Костю. И, между прочим, за советским атташе в Бонне. Но разве вы не знаете Костю!

Оказалось, не знаю.

Вместо спортивно-худощавого теннисиста, всегда элегантно одетого и по-юношески стремительного в движениях, передо мной стоял седовласый толстяк в блекло-полосатой больничной пижаме. Правда, на его одутловатом лице были серые Костины глаза и у него был прокуренный Костин голос.

– Старичок, – сказал он, как только Карина ушла (оказалось, что она через час улетает в Осло и до последней минуты ждала моего звонка, весь день не выходя из квартиры). – Старичок, дай сигарету, быстро!

– Еще чего! – возмутился я, помня, что всего неделю назад у него был инфаркт. Мы стояли на зашарканной больничной лестнице, куда Карина провела меня с помощью небольшой взятки в виде плитки норвежского шоколада, которую она сунула в карман дежурной медсестре. В обмен на это медсестра выдала нам два халата, застиранных до асфальтовой серости и без единой пуговицы, но зато точно с такими же черными штемпелями, какие были на простынях в гостинице «Армения» десять лет назад, в самую волшебную ночь моей жизни. «Б-ца N6 Ленгорздравупр Минздрав СССР» – извещали штемпеля на этих халатах.

– Странно, что они их еще не нумеруют, – сказала Карина, брезгливо набросив один из халатов на свой чистенький аэрофлотский пиджачок, а второй я набросил себе на плечи. Потом я взял у Карины одну из авосек, в которой были яблоки и кастрюлька с овощным супом, а вторую авоську – с винегретом и котлетами – Карина понесла сама.

Мы прошли с ней по длинным и пустым, с жутким запахом карболки коридорам и попали в холл – «красный уголок», набитый ходячими больными и больными в инвалидных колясках. На всех больных были одинаково блеклые больничные пижамы и тапочки на босу ногу, и все они, подавшись телами вперед, напряженно смотрели в черно-белый экран телевизора, поднятый на две больничные тумбочки. По телевизору шел прямой репортаж из Кремля, с заседания Верховного Совета СССР. Когда мы вошли, телекамера показывала какого-то депутата, который, стоя посреди зала, кричал: