Эдуард Тополь - Московский полет

– Ну, понимаешь, Вадим… – произнес он словно бы через силу. И спросил: – У тебя правда, нет сигарет?

– Нет, – опять соврал я, хотя уже и сам смертельно хотел закурить.

– Понимаешь, старик, – сказал он снова. – У нас, конечно, гласность уже и свобода, все так. И если я вытащу сейчас этот фильм, то все будут кричать, что я герой и так далее. Но никто не знает, что может случиться завтра. Какой-нибудь Гидаспов, Нина Андреева или Лигачев станут на место Горбачева и – конец, мы снова при социализме. И вот тогда КГБ от меня мокрое место оставит. Сам понимаешь, я же у них целый кинофильм выкрал. Они таких вещей не прощают.

– Ну так черт с ним, с фильмом! – сказал я как мог небрежней. Потому что Костя был совершенно прав, в этой стране в любой день может случиться что угодно, вплоть до правительственного переворота. А кроме того, у Кости всего неделю назад был инфаркт, и не мне толкать его сейчас на очередную авантюру. – Бог с ним, с фильмом, старик, – повторил я. – Мир прожил без этого фильма десять лет, проживет еще годик.

– Подожди… – поморщился он. – Есть другой путь. Предположим, эту копию за пол-литра водки сделали не на рязанской кинофабрике, а на «Ленфильме». И не в январе семьдесят девятого, а в июле семьдесят восьмого. И не для меня, а для тебя. Понимаешь? – Нет…

– Ну как же? Все просто! Ты предчувствовал, что у фильма могут быть неприятности, и, на всякий случай, за пару бутылок водки сделал себе в студийной лаборатории копию позитива. Потом нелегально вынес ее со студии и закопал у бабушки в саду. А теперь ты приехал, достал из земли ящик с фильмом и принес в Союз кинематографистов – пожалуйста! А потом сел в самолет – и гуд бай, никакой КГБ тебя не достанет. А мой кооператив купит у Союза кинематографистов эту пленку, мы ее сами озвучим и будем показывать в сети своих кинотеатров. Конечно, при условии, что ты, как автор фильма, дашь нам такое право, – и Костя лукаво посмотрел на меня своими серыми глазами.

– How much? – Что «how much»? – не понял я. – Сколько ты хочешь за прокат этого фильма? – Тебе я отдам этот фильм даром. Где он? – Нет, так бизнес не делают даже в СССР, старик. Я тебе дам три процента от нетто. То есть от нашего чистого дохода. Идет?

– Костя, пошел ты знаешь куда! – Хорошо, пять процентов! Даже пять процентов от гросса, но после налога – черт с тобой! – Костя, я сегодня уезжаю в Москву. Где фильм? – Фильм у меня дома, в холодильнике. Вот ключи от квартиры. – Но у меня нет билета на поезд. – Это мелочи. Что у нас сегодня? Понедельник? В понедельник на Московском вокзале старший кассир Зоя Игнатьевна. Скажешь ей, что ты от меня, и получишь билет на «Стрелу». – Ты уверен?

– Вадя, – сказал он обиженно. – С кем ты имеешь дело? Она у меня на зарплате. Дай сигарету!

Но я не дал ему сигарету.

Вот жизнь, а? Он спас мой фильм, мой последний козырь в этой жизни, а я не мог дать ему даже сигарету.

Конечно, первым движением души было немедленно мчаться за фильмом в Костину квартиру. Но именно этого нельзя было делать. Ведь не мог же я с этим фильмом в руках явиться в «Прибалтийскую» за своими вещами! Поэтому из больницы я поехал прямо в гостиницу – судя по часам, я как раз успевал к ужину. И это было очень кстати, поскольку обед, положенный нашей группе, каким-то образом растворился в воздухе во время перелета из Москвы в Ленинград. Точно как джинсы и сигареты из чемодана Джона О'Хагена.

Поэтому вся наша группа явилась на ужин с веселым оживлением голодных волков, и никто не скрывал аппетита, ведь за каждый день пребывания в советских гостиницах мы заплатили по сто американских долларов. А в России это почти месячная зарплата Горбачева.

За эти деньги в «Прибалтийской», на столе ресторана нас ждало блюдо с толстыми кусками черствого хлеба, бутылки ленинградской минеральной воды «Полюстровская» с густым ядовито-желтым осадком (громкое «Don't drink this water [He пейте эту воду]!» тут же понеслось над нашими столами) и крохотные блюдца с салатом из цветной капусты – столь гнилой, что нельзя было даже представить, как взять это в рот.

Профессор Ариэл Вийски стал выяснять у официанта, можно ли этой «минеральной» водой хотя бы чистить зубы и нельзя ли ему заказать к себе в номер графин кипяченой воды. Но официант, не дослушав профессора, ушел на кухню. Мы ждали, сидя над отравленной водой и гнилыми салатами. Прошло десять минут, пятнадцать, двадцать. Сэм Лозински встал и решительной офицерской походкой ушел куда-то. Он вернулся ровно через двенадцать минут и бело-зеленый, как айсберг в Антарктике. Даже губы у него были бело-зеленые.