Эдуард Тополь - Московский полет

Мы зааплодировали, а Мичико почему-то снова посмотрела на меня. Словно я и был этим Сон Гоку. Но даже если я Сон Гоку, то кто же Бог?

Тут, ровно через час после нашего появления в ресторане, нам подали горячее. Впрочем, «подали» – не то слово, извините. Официант выкатил из кухни стальную этажерку с тридцатью тарелками на полках, подкатил ее к нашему столику и ушел – берите, мол, сами, еще обслуживай вас!

В тарелках, которые мы разобрали, были куски жира вместо мяса, а на гарнир – недоваренный рис. Вот и весь ужин за месячную зарплату Горбачева. Я оставил тарелку, подсел к Норману Берну и сказал ему тихо, чтоб не слышали остальные: – Sir, насколько я понял, твои чемоданы теперь пусты? – Да. А что? -спросил он.

– У меня своя миссия в этой стране. Поэтому через два часа я еду обратно в Москву. Не смотри на меня так, пей чай. Я догоню вас в Таллинне. Но я не хочу тащить в Москву свои вещи, мне нужно, чтобы мой чемодан был пустой. Ты понял?

– Конечно, – сказал он негромко. – Я в номере 612. Притащи туда.

Тут ко мне подошла Оля, наша гидша. Она явно волновалась и сказала мне тихо по-русски:

– Вы должны быть в Таллинне утром 3-го августа. Не позже! Мы будем в гостинице «Виру» в девять утра. Если вас не будет до десяти, я буду вынуждена… Вы понимаете? – Я буду, Оленька. Не волнуйтесь. – Гостиница «Виру». Вам записать? – Оля, когда вы первый раз в жизни сказали слово «мама», эстонцы в Таллинне уже называли меня «куратом» и «оккупантом». Я проходил там службу в армии и даже лежал в военном госпитале возле парка «Кадриорг». Не бойтесь, я буду в «Виру» в девять ноль-ноль, как штык! Честное партийное слово! Give me a smile, please [Улыбнитесь, пожалуйста].

– Я правда беспокоюсь за вас, – сказала она.

–Thank you! Thank you indeed! – ответил я и опять поймал на себе встревоженный взгляд Мичико Катояма. Ее темные кукольные глазки явно пытались понять, что я еще затеваю. Но я никого, кроме Оли и Нормана, не собирался посвящать в свои планы. А все эти легенды про Сон Гоку – пошли они к чертям!

В девять вечера я вышел из гостиницы «Прибалтийская» и снял со своего пиджака охранительную бирку «International Press Association». И еще одну такую же бирку я снял со своего чемодана. С этой минуты я превращался в простого советского гражданина. Никакой английской речи, никаких «экскыоз ми» и никаких улыбок на морде – внушал я себе. Советские люди не улыбаются друг другу.

Было очень светло, хотя официально период белых ленинградских ночей закончился в июне. На стоянке такси стояло человек десять, я стал последним. Минут через восемь подкатило такси, но молоденький водитель в застиранной майке с ходу отшил первого из очереди, потом – вторую пару, третью. Чем они ему не понравились – не знаю, но точно знаю, что в СССР не пассажиры выбирают такси, а таксист выбирает пассажира, словно богатый курортник уличную проститутку.

Наконец и я шагнул к такси. Молоденький шофер в линялой майке был похож на подсолнух – желтоволосый, круглолицый и с юношеским пушком на густо веснушчатом лице. – На Московский вокзал, плачу вдвойне, – сказал я. Коротким кивком головы подсолнух показал мне на сиденье рядом с собой. Я забросил на заднее сиденье свой полупустой чемодан, а сам сел на переднее, рядом с шофером, помня, что только так нужно ездить в русских такси. Юный подсолнух рванул с места, и мы помчались по светлому ночному Ленинграду. Я никогда, даже в Нью-Йорке, не ездил в такси на такой бешеной скорости. Или просто амортизаторы советских машин такие, что от тряски любая скорость кажется сумасшедшей?

Но теперь эта дикая скорость была мне кстати. Оглянувшись, я увидел, что машины, которые откатили от гостиницы одновременно с нами, сначала отстали от нас, а потом и вообще пропали. Значит, меня пока не «ведут».

Я достал из кармана бумажку с адресом Кости Зайко и протянул шоферу: – Сначала заверни по этому адресу. – Ого! Ничего себе «заверни»! – сказал он.

– Все будет оплачено, сэр. Он ухмыльнулся: – Оплачено, но как? – Два счетчика, – сказал я.

– О, тогда годится! – И он круто свернул у ближайшего светофора, а затем порылся правой рукой под сиденьем и вытащил пачку магнитофонных кассет. Зубами выбрал из этой пачки одну кассету и вставил ее в магнитофон, который валялся на полу у него в ногах. «Не учите меня, не учите! Я буду жить, как хочу», – закричал-запел юный женский голос. Мне очень хотелось узнать, кто это поет, но я побоялся выдать себя незнанием популярного шлягера.

Через двадцать минут мы были на Фонтанке, у дома Кости Зайко. Я взял с заднего сиденья свой чемодан, вошел в довольно чистый подъезд старого, дореволюционного дома и по широкой лестнице поднялся на третий этаж. Здесь, возле двери с цифрой "9", я вытащил из кармана связку уникальных ключей, которые дал мне Костя. Один ключ был длинный, как отвертка с особой насечкой, второй – в виде складного финского ножа, а третий напоминал ствол пистолета с мушкой внутри дула. С помощью этих ключей я открыл дверь Костиной квартиры. В центре двери, чуть ниже цифры "9", была узкая и окованная железом щель для почты. В эту щель, уходя, я должен был бросить ключи.