Наталья Арбузова - Тонкая нить

Надюшка прискакала в жутких синяках. Валентина извела на нее литр свинцовой примочки и пела красивым меццо-сопрано:

Беляницы, румяницы вы мои,

Сопадите со бела лица долой.

Едет, едет мой ревнивый муж домой,

Он везет, везет подарок дорогой.

Он везет, везет подарок дорогой —

Что шелковый заплетенный батожок.

Хочет, хочет меня молоду побить,

Я ж не знаю и не ведаю, за что.

Я ж не знаю и не ведаю, за что —

За какую за такую за беду.

Позвонили по сотовому Виктору Энгельсовичу, но тот сказался занятым и забирать Надюшку не спешил – потом выяснилось, что вообще не собирался. Ехать на Велозаводскую неудачливая жена наотрез отказалась. Пришлось Ильдефонсу гипнотизировать директора местного магазинчика. Как там маг стоял на ушах в магазине, история умалчивает, но скоро Надюшка в белом халате торговала хлебом и водкой. Торговля шла не бойко, зато директор оказался куда как любезен. Виктор Энгельсович, заперев беснующегося отца, сидел сычом на Войковской. Из комнаты бесноватого доносились отрывистые слова: «Верховный главнокомандующий на проводе. Подготовить превентивный удар по Лондону. Альтернативные инструкции в красном и зеленом конвертах. Команда – вскрыть конкретный конверт – будет дана по радио в шифровке. Поднять бомбардировщик в воздух!» Лондон спокойно жил по гринвичскому времени, выдался сверхомерзительный ноябрь. Полгода плохая погода, полгода совсем никуда. Александр Викторович Кунцов читал в Кембридже лекции по ядерной физике и произвел сенсацию. Заодно досдал в текстильном институте хвост, тоже по физике – с Ульяниными шпаргалками.

Стоят в Торопце у озера два дома, смотрят друг на друга, перемигиваются. Раскололась надвое семья, будто рой отлетел из улья. Ну и пополнилась тоже. Надюшкин зверь по имени Леха взял себе для битья другую молодку – ждать что ли он станет эту гулену. У кого-то дитя родилось, пищало в пеленках. Попса через дорогу слышна даже зимой – родственные дома стараются перекричать друг друга, а что будет летом, вот потеха. У обоих крылечек жигули-пикапы. Из одного доносится «не валяй дурака, Америка», из другого «мама, на кой сдались нам эти Штаты, мама, здесь тоже можно жить богато, мама, не надо плакать, я русского люблю». Сияет февраль, солнышко как из бани, облачко – махровое полотеничко, и резные полотенца на обеих избах, одного мастера работа, звали его Аверьян. Приехала Настасья Андревна – отставной ее майор помер, опившись поддельной водки. Дивуется она на новые ворота. Вышли те же четверо мужиков – в тот день была очередь кунцовской избы поить всю семью. Младший, с небритой еще курчавой бороденкой, сказал лениво: «Отойди от машины, обезьяна», – и дал настырной бабе легкого пинка. Однако сил не рассчитал – летела Настасья Андревна ажник на озерный лед. Треснул лед под ее локтем, ухнул – в Москве на Войковской было слыхать. Саш в те поры сымал с непослушного деда противогаз – тут и сошел на старика дар вездесущности. Пребывая на Войковской под сыновним домашним арестом, явился он чудесным образом также и на торопецкой Озерной улице, страшный и нечесаный, в исподнем белье. Поднял со льда многолетнюю свою подругу, с трудом утвердил на обеих ногах. После встал посреди Озерной улицы, воздевши руки аки голодающий Поволжья на небезизвестном плакате и захрипел ужасным пропитым голосом. В эту минуту содеялось еще одно чудо – из обожженной глотки вырвался крик: «Слушай мою команду! По захватчикам точечным ударом – пли!» Тревожно загудело небо. Четверо живо протрезвевших мужиков встали плечом к плечу на пороге. Подлетело нечто и застыло в воздухе, нацелившись на кунцовскую избу. Бабы с ребятенками пролезли меж мужьями, бросились кто в чем через дорогу – из окон дома насупротив тоже глядели бледные лица. Тут мужская половина семьи, дрогнув, покинула кунцовский дом. А чудо-юдо развернулось, вильнуло четырехлопастным хвостом и ушло откель пришло. Настасья Андревна, поддерживаемая мужем под здоровый локоток, взошла на крылечко – оприходовала брошенные неприятелем банки соленых огурцов и заплетенные косицы лука. С того дня Энгельс Степаныч существовал в двух ипостасях: на Войковской, обретя голос, шумно буйствовал, на Озерной рачительно хозяйствовал. Семейная зараза раздвоения личности коснулась его в лихое время и не оставляла до самой смерти, вернее, до обеих смертей, произошедших в разное время – такие, брат, дела.

Ильдефонс ходит с ведром краски вдоль железнодорожного полотна, пишет на задних стенках гаражей художественным шрифтом: Россия – русским! Рисует знак РНЕ – чуть измененную свастику. В Высшей школе делает сообщенья о растущей мусульманской опасности – всеядность слушателей потрясающая. Закончив идеологические малярные работы, собирает свои кисточки в ведерко. Становится обеими ногами в дешевых кроссовках на один рельс. Уносится намного быстрее электрички к Валентине на дачу – как раз перерыв, дорога свободна. Вешний ветер овевает его непропеченное лицо, вдоль насыпи мальчишки жгут прошлогоднюю траву, от набухших почек розовеет дальний лес. На даче долго раздевается, рассупонивается, рассказывает об успехах Виктора Кунцова – тому светит проректорское кресло. Далеко пойдет, если не остановят. Никаких новостей, кроме карьерных, о нем нет. Болезнь отца переносит стоически и сам никак не производит впечатления здорового человека. Летний отпуск проводит в больнице на профилактике. До лета еле дотягивает. Оно маячит впереди, живое и теплое, отданное в обмен на власть – усмехнется ему в окно больницы, выходящее на залив возле Строгина.