Наталья Арбузова - Тонкая нить

Энгельс Степаныч Кунцов ходил взад-вперед по комнате на Войковской. Окна были плотно зашторены. Купил с рук сирену и поминутно давал сигнал тревоги. Соседи реагировали по-разному. Еще заводил на всю катушку магнитофон с записью инструктажа, как вести себя в условиях атомной войны. Противогаз снимал только за едой. Приходил Саш, включал умиротворяющую музыку. Дед расчехлялся, слушал с удивленьем. Потом говорил: «Выруби, Сашок – я расслабляюсь, а враг не дремлет». Саш повиновался, садился рядом со стариком, гладил руку в толстой резиновой перчатке. «Дезактивация, парень, дезактивация, – вздыхал умалишенный. Приходил Виктор Энгельсович. Он побаивался Сашка – Лиза ему все уши пожужжала про преемника Великого Магистра. Надо ж, чтоб у такой глупой матери… Саш встречал отца спокойной ласковостью. Прибегала Лиза – дед начинал пуще безумствовать: пытался натянуть на свою любимицу защитную одежду. Наконец появлялась Ульяна – только ее не хватало. В Высшей школе она пока училась на сестру милосердия, ей это очень шло – повязка с красным крестом, соответствующая манера поведенья и собственные серые глаза. Саш стал обращаться с ней несовременно – называть на вы и все такое. Как будто не было обтаявшей скамьи, перед которой неожиданно нарисовался Илья Федорович – были промокшие ноги и высокое облако, плывшее к непостижимому совершенству.

Ах, как неосторожен декан Завьялов! добр и хорош собой. Разве можно быть таким, сидючи на казенном месте. Портреты математиков озабоченно покачиваются. Того гляди слетят, или он слетит – второе вероятнее. Кунцов плетет паутину, тонкую, как ажурная шаль дважды покойной Тамары Николавны. Сидит в своем кабинете с девяти утра до десяти вечера, и по субботам тоже – так сидит лишь тот, кто подсиживает. И вот свершилось – Кунцов декан. Не было такого до сошествия Ильдефонса. Дело дрянь, спасайся, кто может. Ильдефонс старается не попадаться Кунцову на глаза – кафедра общественных наук отнесена к тому же факультету, что и кафедра высшей математики, то есть под ним, под ним. Однако долго прятаться не удается. «Илья Федорович, – выговаривает Ильдефонсу бывший его воспитанник по Высшей школе, – преподавателю неприлично сидеть на столе». А что, в Высшей школе от Кунцова вовсе квитанцию потеряли? Да нет, недавно вызывали – доложил, что стал деканом. Одобрительно кивали, божьи одуванчики.

Валентине шестьдесят. После второй смерти Тамары Николавны она наконец-то согласилась считать себя хозяйкой дачи. Снова осень – осень любит этот дом. Любит темные стены, глубокие комнаты, шали из разноцветной шерсти. Лиза под окном читает Стерна. Ей двенадцать, но можно дать и четырнадцать – она скороспелка. День выдался подарочный, на полу лежит солнечный квадрат от окна, выходящего на юг, с крестом от оконного переплета. Трепещут подсохшие кленовые листья, бросая тени в квадрат – вот и узор для шали. Валентина вяжет ее Ульяне, унаследовав костяной крючок Тамары Николавны. Склонила седеющую голову, ложбинка идет от стриженого затылка. Эдит Лебяжья Шея – зовет ее Саш. Он вместе с Ильдефонсом определяет сроки исчезновенья двойной звезды. Пока Илья Федорович проверяет на калькуляторе расчет, сделанный в уме многоуважаемым Александром, тот объясняет Валентине, как черная дыра сожрет звезду. Показывает цветную картинку – одна звезда оранжевая, другая зеленая. Молчунья Ульяна моет посуду в облупленной раковине. Стучится Ванда – принесла пирог с грибами. Ешь пирог с грибами и держи язык за зубами. Ульяна и так держит, любить Сашка – дело нелегкое… что из этого может выйти?

Там, наверху, зимы не бывает – просто притихло, задумалось. Вечнозеленые туи, бессмертники с жесткими лепестками. Великий Магистр собрался уходить куда-то еще выше. В какие-то миры, описанью которых в различных религиях нельзя доверять, однако существованье их безотчетно ощущается всеми. Саш сидит при умирающем, как Алеша Карамазов при своем старце. Православие тепло – теплее нету веры. Ильдефонс давно уж крестился по православному обряду, требует, чтоб его называли Ильей Федоровичем и никак иначе. Космизм же леденит даже самое храброе сердце. Что читать над обдернувшимся лицом, торчащим из подушек? Прекрасные наши тексты от святых отец – человек яко трава и жизнь его яко цвет сельный цветет и отцветет – вроде бы нельзя. Саш с нажимом повторяет вслух все то главное, что говорено-переговорено между ними. Может, еще слышит. Умаялся говоривши, снял шапочку с разгоряченной головы. Что-то не так? Да. Это шапочка Великого Магистра. Значит, совсем ушел. Со всем ушел.