Сэмюель Батлер - Путём всея плоти

Надо ли говорить, что затишье было всего-навсего поверхностным. Люди бывалые, знавшие и уже забывшие много больше того, что многим из выпускников узнать и не снилось, должны были видеть, что волна скептицизма, прокатившаяся по Германии, направлялась к нашим берегам и, действительно, в очень недолгом времени на них обрушилась. Эрнест едва успел принять сан, как одна за другой появились три работы, приковавшие к себе внимание даже далёких от богословских споров людей. Я говорю об «Эссе и обозрениях», о «Происхождении видов» Чарльза Дарвина [176] Чарльз Дарвин (1809–1882), английский естествоиспытатель, опубликовал свою теорию эволюции в 1859 г. и о «Критике Пятикнижия» епископа Коленсо [177] Джон Уильям Коленсо (1814–1883), англиканский епископ в Южной Африке, ставил под сомнение историчность событий, описанных в первых пяти книгах Библии. .

Однако я отвлёкся; вернусь теперь к единственному аспекту духовной деятельности, сохранявшему в бытность Эрнеста в Кембридже хоть какую-то жизнь, именно же, к остаткам начавшегося в предыдущем поколении евангелического возрождения, связанного с именем Чарльза Симеона.

Во времена Эрнеста симеонитов, или, как их для краткости называли, «симсов», сохранялось ещё немало. Их можно было найти в каждом колледже, но главные скопления их группировались в Кайес-колледже [178] По имени основателя, Джона Кайеса (Caius). , вокруг мистера Клейтона, бывшего тогда деканом, и среди тех, кто получал стипендию в колледже Св. Иоанна.

Позади часовни этого колледжа находился «лабиринт» (таково было название этого места) дряхлых, полуразвалившихся общежитий, населённых беднейшими из студентов, для которых стипендия была единственным средством получить образование. Многим даже и старожилам Св. Иоанна местонахождение и даже существование лабиринта, где, главным образом, и жили стипендиаты, было неизвестно; многие из однокашников Эрнеста, живших в общежитиях первого класса, ни разу не сумели пробиться сквозь ведущие туда запутанные ходы.

Жили в лабиринте люди всех возрастов — от совсем мальчишек до седовласых стариков, ударившихся на старости лет в учёбу. Их можно было увидеть разве только в столовой, в часовне да на лекциях, причём их манеры — что в еде, что в молитве, что в учёбе — считались отталкивающими; никто не знал, откуда они приходят, куда потом деваются и чем вообще занимаются, ибо они никогда не появлялись ни на крикете, ни на гребле; это было унылое, убогое на вид confrérie [179] Братство, общество (фр.). людей, имевших так же мало чем о себе заявить и так же мало стиля, как самая грубая плоть.

Эрнест и его приятели считали себя гениями экономии, потому что могли обходиться столь малыми деньгами; а между тем, большая часть обитателей лабиринта сочли бы и половину того, что тратили они, богатством чрезвычайным; и так же вся та домашняя тирания, которую испытывал Эрнест, была, я не сомневаюсь, ничто по сравнению с тем, через что проходили они.

Некоторые из них возвышались после первого же экзамена, когда обнаруживалось, что они, скорее всего, станут красой колледжа; такие получали хорошую стипендию, позволявшую им жить в известном комфорте, и вливались в ряды наиболее усердных студентов из числа имевших более высокий социальный статус; но даже и этим, за редким исключением, лишь с трудом удавалось избавиться от неотёсанности, которую они принесли с собою в университет, и их происхождение долго ещё угадывалось в них, пока они не выбивались в преподаватели или консультанты. Я знавал несколько таких людей, добившихся высокого положения в мире политики или науки, а всё сохранявших налёт лабиринта и стипендии. Так вот, эти бедняки, не имевшие ничего привлекательного ни во внешности, ни в манере держаться, ни в поведении, неряшливые и до неописуемости дурно одевавшиеся, составляли отдельный класс со своим особым образом мыслей и поведения, не таким как у Эрнеста и его окружения, и именно в их среде главным образом и процветало симеонитство.

Назначенные судьбой для церкви (ибо тогда слова «священный сан» произносились редко), симеониты считали, что услышали очень громкий призыв к служению, и потому были готовы годами истязать себя, дабы к нему подготовиться, пройдя необходимые курсы богословия. Для большинства из них стать священнослужителем означало обрести социальное положение, от которого они сейчас были отгорожены непреодолимыми, как они сами хорошо понимали, барьерами. Поэтому для них рукоположение было средством, открывавшим простор их честолюбивым замыслам, занимавшим в их мыслях главное место, в отличие от Эрнеста, который воспринимал его как нечто такое, чему суждено некогда случиться, но о чём задумываться, как о смерти, пока нет нужды.