Сэмюель Батлер - Путём всея плоти

Её отец, разумеется, был львом застолья, но, видя, что все мы очень кротки и вполне готовы отдаться на съедение, на нас он не рычал, а рычал просто так. Это было впечатляющее зрелище — как он вставлял салфетку под свои цветущие подбородки, как расправлял её на своём внушительных размеров сюртуке, как отблеск пламени с большого канделябра сиял Вифлеемской звездой на шишке благосклонности его старой плешивой головы.

Суп подали настоящий черепаший; наш старый джентльмен был явно доволен. Гэлстреп стоял за спиной хозяина. Я сидел рядом с миссис Теобальд как раз напротив её свёкра и имел хорошую возможность его наблюдать.

В течение первых десяти минут, которые ушли на суп и на подачу рыбы, можно было бы подумать — если бы мнение о нём у меня давным-давно уже не сложилось, — какой замечательный старик, как должны гордиться им его дети; и вдруг, накладывая себе соус из омаров, он побагровел, лицо его омрачилось до крайней степени, и он незаметно для окружающих бросил два исполненных пламени взгляда в разные концы стола — один на Теобальда, другой на Кристину. Бедняжки, разумеется, поняли, что случилось нечто ужасное, и я тоже это понял, но что именно, догадаться не мог, пока не услышал, как старик зашипел в ухо Кристине:

— Он приготовлен не из самки омара! Что толку, — продолжал он, — называть ребёнка Эрнестом и крестить его в воде из Иордана, если его родной отец не может отличить самца омара от самки!

Это попало и в меня, ибо до самого того момента я и не подозревал, что у омаров бывают самцы и самки, безотчётно полагая, что в делах брачных омары похожи на ангелов небесных и произрастают как бы самопроизвольно из скал и водорослей.

Впрочем, к следующей перемене блюд мистер Понтифик снова впал в благодушное настроение и до самого конца обеда являл себя только в наилучшем виде. Он поведал всем нам о воде из Иордана, как её презентовал ему доктор Джонс наряду с каменными сосудами, наполненными водой из Рейна, Роны, Эльбы и Дуная, и через какие неприятности ему пришлось в связи с этим пройти на таможне, и как он намеревался сделать пунш из всех великих Европейских рек, и как он, мистер Понтифик, спас иорданскую воду, когда её просто хотели вылить в канализацию, и прочая, и прочая.

— Нет-нет, — продолжал он, — это нельзя, понимаете ли, никак нельзя; это просто безбожно; ну, мы и взяли с собой каждый по бутылке, а пунш без неё получился даже лучше. Впрочем, я тут на днях чуть было не лишился моей; пошел за ней в подвал, взять с собой в Бэттерсби, споткнулся там о корзину и упал, и будь я не так ловок, бутылка наверняка разбилась бы, но я её спас. — И всё это время Гэлстреп стоял за его спиной!

Больше ничего такого, что вывело бы мистера Понтифика из равновесия, не случилось, и мы провели дивный вечер, который часто вспоминался мне впоследствии, когда я следил за жизненным путём своего крестника.

Пару дней спустя я наведался туда снова и застал мистера Понтифика всё ещё в Бэттерсби, но прикованного к постели с приступом печени и в депрессии; в последнее время такие приступы случались с ним всё чаще и чаще. Я остался на ленч. Старый джентльмен был раздражителен и несносен; он не мог есть — не было аппетита. Кристина попыталась было ублажить его филейным кусочком бараньей отбивной.

— Как, объясните логически, можно предлагать мне баранью отбивную? — сердито воскликнул он. — Вы забываете, дорогая Кристина, что имеете дело с полностью дезорганизованным желудком! — И он оттолкнул от себя тарелку, надувши губы и насупившись, как старый капризный ребёнок.

Теперь, вооружённый знанием пришедшего после, я понимаю, что мне не следовало усматривать в этом ничего, кроме присущей миру сему болезни роста, расстройства, неотделимого от перемен, которым подвержена человеческая участь. В реальной жизни, полагаю я, и лист осенний не пожелтеет, пока не прервется его подпитка жизненными соками, чтобы сначала он не причинил родительскому древу массу неудобств своим долгим ворчанием и брюзжанием; ну разве не могла природа придумать какой-нибудь менее досаждающий способ вести дела, приложи она к этому толику старания? Почему вообще должны поколения перекрывать друг друга? Почему бы не уложить нас личинками в уютных ячеечках, запелёнутыми в десять-двадцать тысяч фунтов в билетах Английского банка, чтобы мы просыпались, как просыпается болотный слепень, обнаруживая, что его папа с мамой не только подсунули ему под бочок внушительные запасы провианта, но и были съедены ласточками за несколько недель до того, как ему предстояло начать самостоятельную сознательную жизнь.