Сэмюель Батлер - Путём всея плоти

целью моего письма не является укорять тебя за тот стыд и позор, который ты навлёк на твою мать и на меня, не говоря уже о Джои и о твоей сестре. Разумеется, мы должны страдать, но мы знаем, к Кому взывать в наших горестях, и мы исполнены беспокойства за тебя, а не за себя самих. У мамы всё замечательно. Она здорова и шлёт тебе свою любовь.

Думал ли ты о том, что ожидает тебя по выходе из тюрьмы? Судя по сообщениям мистера Овертона, ты потерял наследство, оставленное тебе твоим дедом, вместе со всеми процентами, которые накопились за время твоего несовершеннолетия, — потерял, спекулируя на бирже! Если ты и вправду повинен в такой несказанной глупости, мне трудно вообразить, в чём ты можешь испробовать себя, — может быть, ты попытаешься найти место конторского служащего. Твоё жалование поначалу будет, несомненно, небольшим, но ты сам посеял, и не тебе жаловаться на то, что пожнёшь. Если ты не пожалеешь усилий, чтобы угодить своим работодателям, они не замедлят дать тебе прибавку.

Когда я впервые узнал от мистера Овертона о постигшем нас с мамой несказанном несчастье, я решил было никогда больше не видеть тебя. Однако я не желаю прибегать к такой мере, которая лишит тебя последнего связующего звена с порядочными людьми. Мы с мамой встретимся с гобой, как только ты выйдешь из тюрьмы, но не в Бэттерсби — мы не хотим, чтобы ты сейчас сюда приезжал, — а где-нибудь в другом месте, может быть, в Лондоне. Тебе незачем уклоняться от встречи с нами — мы не станем тебя корить. Тогда мы вместе решим вопрос о твоём будущем.

В настоящее время у нас такое впечатление, что ты, пожалуй, найдёшь более благоприятные возможности начать всё сначала в Австралии или Новой Зеландии, чем здесь, и я готов найти семьдесят пять фунтов, или, если понадобится, даже и до ста, на твой проезд туда. В колонии же тебе придётся рассчитывать только на свои собственные силы.

Да хранит Небо их и тебя и да приведёт тебя с годами обратно в среду почтенных членов общества. Твой любящий отец,

Далее следовал постскриптум рукой Кристины:

«Дорогой мой, дорогой мальчик, молись со мною ежедневно и ежечасно, чтобы мы снова стали счастливой, единой, богобоязненной семьёй, какою мы были, пока не пало на нас это страшное страдание. Твоя скорбящая, но неизменно любящая мать К. П.»

Письмо не подействовало на Эрнеста так, как подействовало бы до тюрьмы. Отец с матерью полагали, что найдут его таким, каким он был при последней встрече. Они забыли о той быстроте, с какой развитие следует за невзгодами, если подвергающийся им юн и обладает характером. Эрнест не ответил на отцовское письмо, а его желание полного разрыва выросло до размеров чуть ли не страсти. «Ведь существуют, — восклицал он про себя, — детские дома для детей, лишившихся родителей, — так почему, ну почему же не существует тихих гаваней для взрослых, пока что ещё их не лишившихся?» И он завидовал Мельхиседеку, который родился сиротой — без отца, без матери, без родословия [235] Евр 7:1–3; Быт 14:18–20. .

Когда я размышляю о том, что Эрнест рассказывал мне о своих тюремных раздумьях и об умозаключениях, к которым они его привели, мне представляется, что он захотел сделать нечто такое, о чём он не должен был бы и помыслить. Я имею в виду, что он собрался отречься от отца и матери ради Христа. Сам бы он сказал, что отказывается от них потому, что они, по его мнению, мешают ему искать своё истиннейшее и непреходящее счастье. Пусть так, но что оно такое, если не Христос? Что есть Христос, если Он не есть это? Тот, кто придерживается самой возвышенной и самоуважительной точки зрения на то, какого благополучия он в силах достичь для самого себя, причём придерживается её вопреки обыденности, есть христианин, независимо от того, знает ли он об этом и называет ли себя таковым или нет. Роза не перестаёт быть розой оттого, что не знает, что она роза.

Что с того, если обстоятельства облегчили ему задачу по сравнению с большинством людей? Такой, значит, выпал ему жребий, в точности как другим выпадает жребий, в силу рождения или случайности облегчающий им другие их задачи. Разве родившиеся богатыми или красивыми не имеют права на своё счастье? Согласен, кто-то скажет, что один человек не имеет права родиться с лучшим складом души и тела, чем другой; другие, наоборот, что только удача и достойна человеческого поклонения. У каждого, дерзну предположить, найдутся веские доводы в свою пользу, но кто бы ни был прав, а Эрнест, ей-богу, имел такое же право на удачу — на облегчение своей задачи, — как и на несчастье — на переделку, приведшую его в тюрьму. Не достоин осмеяния человек с козырем на руках; он достоин осмеяния только тогда, когда сыграет этим козырем плохо.