Сэмюель Батлер - Путём всея плоти

Должность органиста избавила его от физической работы, для которой он пока что, по утверждению врача, ещё не годился, но на которую его непременно поставили бы, как только бы он достаточно окреп. Он мог бы, если бы пожелал, вовсе не показываться в швейной мастерской и отделываться сравнительно лёгкой работой по уборке капеллановой квартиры, но он хотел успеть как можно лучше выучиться портняжному ремеслу, и потому этой возможностью не воспользовался; впрочем, два часа в день после обеда ему отводили для занятий. С этого времени его тюремная жизнь перестала быть монотонной, и оставшиеся два месяца его срока промелькнули с такой же быстротой, как если бы он был на свободе. В занятиях музыкой, чтении, изучении ремесла и беседах с капелланом, который оказался как раз таким добродушным, разумным человеком, какой и был нужен, чтобы немного вправить Эрнесту мозги, дни проходили с такой приятностью, что когда пришло время, он покидал тюрьму не без сожаления. Впрочем, может быть, ему так просто казалось.

Приходя к решению разорвать раз навсегда все связи со своим семейством, Эрнест не принимал во внимание самого своего семейства. Теобальд желал быть избавленным от сына, это правда, но лишь в том смысле, что тот будет находиться к нему не ближе, чем острова Антиподов; о том, чтобы совсем порвать с ним, он и мысли не держал. Хорошо зная своего сына, он был достаточно проницателен, чтобы понимать, что сам-то Эрнест как раз этого и захочет, и, возможно, именно по этой причине, наряду с прочими, был полон решимости связи сохранить, при условии, что это не повлечёт за собой визитов Эрнеста в Бэттерсби, ни также каких-либо постоянных расходов.

Незадолго до его выхода из тюрьмы отец с матерью совещались о том, какого курса им следует придерживаться.

— Мы не должны предоставлять его самому себе, — сказал с чувством Теобальд, — мы не можем этого желать.

— О нет, дорогой, нет, нет! — воскликнула Кристина. — Пусть все другие его покинут, пусть он как угодно удалился от нас, но он должен, как прежде, ощущать, что у него есть родители, чьи сердца бьются любовью к нему, какую бы жестокую боль он им ни причинил.

— Нет у него худшего врага, чем он сам, — сказал Теобальд. — Он никогда не любил нас так, как мы того заслуживали, а теперь из ложного стыда будет уклоняться от встречи с нами. Он будет избегать нас по мере сил.

— Значит, мы должны поехать к нему сами, — сказала Кристина, — и, хочет он этого или не хочет, быть рядом с ним, чтобы поддержать, когда он снова станет входить в мир.

— Если мы не хотим, чтобы он ускользнул, мы должны застать его прямо у ворот тюрьмы.

— Застанем, непременно застанем. Наши лица первыми развеселят его сердце, наши голоса первыми станут увещевать его вернуться на стези добродетели.

— Я думаю, — сказал Теобальд, — что если он увидит нас на улице, он повернётся и убежит. Он чрезвычайно эгоистичен.

— Тогда мы должны испросить разрешения пройти в тюрьму и встретить его до того, как он выйдет.

После долгих обсуждений решено было принять этот план, и Теобальд написал к управляющему тюрьмою с вопросом, допустят ли его на территорию, чтобы забрать Эрнеста, когда его срок истечёт. Ответ пришёл положительный, и наша чета выехала из Бэттерсби накануне выхода Эрнеста из заключения.

Эрнест на такое не рассчитывал и был немало удивлён, когда в девять без нескольких минут ему сообщили, что перед тем, как покинуть тюрьму, он должен явиться в комнату свиданий, ибо там его ждут посетители. Сердце у него ёкнуло, но он собрал всё своё мужество и поспешил в комнату свиданий. И, конечно же, там, у ближайшего к двери конца стола стояли двое — те, кого он почитал злейшими своими врагами на всём белом свете: его отец с матерью.

Бежать было некуда, но он знал, что если дрогнет, он пропал.

Мать плакала, и всё равно она вылетела навстречу и обхватила его руками.

— О, мальчик мой, мальчик мой, — всхлипывала она, не в силах сказать ничего более.

Эрнест стоял белее простыни. Сердце колотилось так, что было трудно дышать. Он позволил матери обнять себя, но тут же высвободился, отступил на шаг и молча стал напротив неё; слёзы катились у него из глаз.

Поначалу он не мог говорить. С минуту обе стороны хранили полное молчанье. Наконец, собравшись с силами, он тихо сказал:

— Матушка (впервые он назвал её иначе чем «мама»), мы должны расстаться. — С этим он повернулся к охраннику и сказал: — По-моему, я волен покинуть тюрьму, если того пожелаю. Вы не можете заставить меня оставаться здесь. Прошу проводить меня к выходу.