Сэмюель Батлер - Путём всея плоти

От Эрнеста я знал фамилию брокера, и тут же направился к нему. Он сообщил мне, что Прайер закрыл все свои счета в день вынесения Эрнесту приговора, получив наличными 2315 фунтов — всё, что осталось от эрнестовых пяти тысяч. С тем он был таков, причём у нас нет и намёка на его местопребывание, чтобы предпринять какие-нибудь шаги и хотя бы попытаться вернуть деньги. Единственное, что тут реально оставалось, это списать всю сумму в убытки. Могу добавить, что ни я, ни Эрнест, так никогда и не услышали ничего о Прайере и понятия не имеем о том, куда он делся.

Я оказался в трудном положении. Я, конечно, знал, что через несколько лет у Эрнеста будет денег во много раз больше того, что он потерял, но я знал также, что он этого не знает, и боялся, что потери всего, что у него было (а именно так он это воспримет), в придачу ко всем прочим злоключениям, он не перенесёт.

Из найденного в кармане Эрнеста письма тюремные власти знали адрес Теобальда и не раз писали к нему по поводу болезни сына. Я же, не получая ничего от Теобальда, полагал своего крестника в добром здравии. По выходе из тюрьмы ему будет двадцать четыре, и если я стану следовать указаниям его тётушки, ему придётся ещё четыре года по мере сил спорить с судьбой. Передо мной стоял выбор: или пусть он подвергается такому риску, или я частично нарушу данные мне инструкции — чего мне никто не помешал бы сделать, сочти я, что мисс Понтифик того бы пожелала, — и дам ему ту самую сумму, которую он должен был бы получить у Прайера.

Если бы мой крестник был постарше и потвёрже укреплён хоть в какой-нибудь колее, мне следовало бы поступить именно так, но он был всё ещё очень юн и на редкость незрел для своего возраста. Если бы, однако, я знал о его болезни, я не посмел бы взваливать на его плечи ещё больше груза, чем он уже нёс; но, не имея поводов беспокоиться о его здоровье, я полагал, что несколько лет лишений преподадут ему отнюдь не лишний для него урок — как важно не фокусничать с деньгами. Итак, я решил, что буду зорко следить за ним после выхода из тюрьмы и дам побарахтаться на глубине, пока не увижу, что он выплывает или, наоборот, тонет. В первом случае я позволю ему плыть и дальше, пока ему не подойдёт к двадцати восьми, когда я смогу постепенно подготовить его к предстоящему богатству, а во втором поспешу на выручку. Итак, я написал ему, что Прайер бежал, и что по выходе из тюрьмы он может получить присланные отцом 100 фунтов. После этого я принялся ждать, какой это произведёт эффект, не ожидая услышать ответ раньше трёх месяцев, ибо, наведя справки, выяснил, что заключённому не позволяется получать писем прежде, чем он отбудет три месяца своего срока. Я написал также и Теобальду и сообщил ему об исчезновении Прайера.

Вышло так, что управляющий тюрьмою прочёл моё письмо и готов был в виде исключения нарушить правило, если бы состояние Эрнеста это позволило; но болезнь помешала, и управляющий оставил дело на усмотрение капеллана и доктора, которые и должны были сообщить Эрнесту эту новость, когда сочтут его достаточно окрепшим, чтобы её перенести, — что теперь и состоялось. Тем временем я получил официальное уведомление в том, что моё письмо получено и будет передано заключённому в должном порядке; думается, мне не сообщили о болезни Эрнеста просто в силу бюрократической ошибки, но, так или иначе, я ничего не знал о ней до того самого момента, когда встретился с ним, по его собственному пожеланию, через несколько дней после того, как капеллан сообщил ему сущность написанного мною.

Эрнест был страшно потрясён, узнав о потере денег, но незнание мира не позволило ему осознать всю меру постигшего его несчастья. Он никогда ещё не испытывал серьёзной нужды в деньгах и не знал, что она такое. Вообще потеря денег переживается тяжелее всего теми, кто достаточно зрел, чтобы её до конца осознать.

Человек может устоять, когда ему скажут, что ему предстоит сложная операция, или что у него некая болезнь, от которой он скоро умрёт, или что он останется инвалидом или слепым до конца своих дней; как бы страшны ни были такие новости, огромное множество сынов человечества они не сокрушают; право, даже большинство приговорённых к казни довольно хладнокровно идут на виселицу; но даже самые сильные падают духом перед лицом финансового краха, причём чем человек неординарнее, тем в более глубокую прострацию он, как правило, впадает. Чрезвычайно распространённое последствие денежных потерь — самоубийство, тогда как в качестве средства избавиться от телесных страданий к нему прибегают редко. Если мы знаем, что у нас есть в кубышке, так что мы можем умереть в тепле и покое своей постели, не заботясь о тратах, мы проживаем свою жизнь до дна, как бы мучительны ни были испытываемые нами терзания. Иову, надо думать, потеря его стад и отар отозвалась чувствительнее, чем потеря жены и детей — ведь он мог бы наслаждаться своими стадами и отарами без своей семьи, но не мог бы наслаждаться семьёй — во всяком случае, долго, — если бы потерял все свои деньги. Потеря денег — худшая из мук не только сама по себе, но и потому ещё, что порождает все остальные. Вообразите человека с некоторым достатком и без профессии; вообразите теперь, что у него отняли вдруг все его деньги. Надолго ли хватит ему здоровья пережить все вызванные этим перемены в его образе жизни, в его повседневных привычках? Надолго ли, опять-таки, переживут этот крах уважение и сочувствие друзей? Окружающие могут за нас очень переживать, но доныне их отношение к нам основывалось на посылке, что по части денег мы находимся в таком-то и таком-то положении; когда сие рушится, формулировка социальной задачи в отношении нас должна быть изменена: мы обретали уважение к себе на ложных посылках. Итак, согласимся, что три самые серьёзные потери, какие могут выпасть на долю человека, — это потеря денег, здоровья и репутации. Потеря денег из них самая худшая, и намного; за нею следует потеря здоровья, и только потом репутации; эта последняя следует третьей в реестре наихудших оттого, что если деньги и здоровье при этом целы и невредимы, то потеря репутации окажется, как правило, следствием несоблюдения лишь наносных социальных условностей, а не нарушения тех древних, более устоявшихся канонов, чей авторитет сомнению не подвергается. В таком случае человек может отрастить новую репутацию с такой же лёгкостью, с какой ящерица отращивает хвост, или, если у него есть деньги и здоровье, благополучнейшим образом обходиться вообще без репутации. Потерявший же деньги встанет на ноги единственно только в том случае, если ещё достаточно молод, чтобы перенести такое корчевание и пересадку без последствий более серьёзных, чем временное помутнение рассудка; и я именно полагал, что мой крестник достаточно молод.