Владимир Чивилихин - Память (Книга вторая)

— Вы знаете, Владимир Иванович, за что я еще ценю ваш перевод?

— Да?

— За одну колдовскую строчку, которую перед войной Иван Новиков да вы в блокадном издании передали точнее других переводчиков. Вернее, даже за одну букву.

— Что имеется в виду?

— Ну, вы знаете, конечно, что слово «храбрый» употребляется в поэме одиннадцать раз.

— Нет, не считал.

— Причем в последней трети текста — после призывов загородить полю ворота и стать за землю русскую — оно совсем не встречается.

— Правда, в поэме много значат даже отсутствующие слова… Сами заметили?

— Да.

— Поздравляю! Итак, что за строчка или буква?

— «Дремлет в пОле ОльгОвО хОрОбрОе гнездО», — нажимал я на "о". — Понимаете, одиннадцать раз «храбрый.», «храбрая», «храбрые», «храброму» и так далее и одии-единственный раз в подлиннике — «хороброе»! Это же не может быть случайным!

И взахлеб заговорил я о том, что здесь — ангорский ключ к еще одной тайне «Слова» — его волшебной звукописи, оттеняющей смысл. В полногласии этом — оро, — сохраненном и в первом печатном издании, и в Екатерининской копии, — тревога, будто бы ночной набатный колокол, слышимый автору, звучит над спящим войском…

— А чуть раньше — гениальная аллитерация: «С зарания в Пяток ПотоПташа Поганые Полки Половецкие». Звукопись изумительно передает конский топот!

— Ну, этот-то пример затоптанный…

— А почему вы, Владимир Иванович, сохранили единственное в своем роде слово подлинника «хороброе» только в этой блокадной книжке? Зачем вы придали ему краткую форму в других изданиях?

— Не придавал. Это, наверно, корректора, и я даже не заметил… Восстановлю…

Мы поговорили о том, что все «Слово» — многооттеночно по смыслу, пророчески-символично в общем и множестве частностей, а на прощание Стеллецкий, отдавший изучению «Слова» всю свою жизнь, подарил мне одну рукопись, посвященную главной тайне великого произведения мировой литературы. Написана она была много лет назад, и я когда-то услышал о ее существовании от архитектора Петра Дмитриевича Барановского, страстного поклонника «Слова». Незадолго до смерти автор, оказывается, передал рукопись Стеллецкому, и я долгие годы безуспешно искал эти полтора десятка страничек, под которыми Владимир Иванович написал, что передаривает их «энтузиасту-неофиту».

Снова и снова листаю буро-красную киижечку, вышедшую в Ленинграде в самый тяжкий час его исторни. Глаз выхватывает строки:

А дальше лучше все же в подлиннике:

«Стязи глаголють: половци идуть оть Дона, и оть моря, и отъ всехъ странъ русскыя плъкы оступиша».

Отъ всехъ странъ… В любом из переводов на современный язык — «со всех сторон».

Подправлять прошлое в угоду кому или чему бы то ни было — дело не только безнадежное, но и рискованное; попытка, например, изобразить отношения русских и половцев в виде чуть ли не альянса, как это сделал один молодой современный автор, была более или менее решительно пресечена музой истории и эпоса Клио, обычно спокойно-уравновешенной, но иногда все же более или менее взволнованно берущей в руки более или менее гибкую лозинку. Отходчивая дщерь Зевса и Мнемозины пояснила при этом — за полтора века половцы предприняли почти пятьдесят больших походов на Русь, кроме бесчисленных мелких грабительских набегов, причем разорению подвергались самые богатые и густонаселенные земли, где изреживалось население, поля зарастали, а глад и мор довершали начатое, превращая обжитые земледельческие районы в Дикое поле. Половцы отрезали от Руси Черное море и Византию, захватили русское княжество Тьмутаракань, единственное, которое уже никогда не возродилось.

К концу XII века, однако, половецкая опасность ослабла, и набег, скажем, на Посемье 1185 года, последовавший за поражением войска Игоря, был эпизодическим и, в сущности, безрезультатным. Половцы лишь взяли крохотный городок Римов да сожгли пригород Путивля. И думаешь иногда: что грянуло бы, если б «сепаратный» «неудачный», «авантюристический», «легкомысленный» и так далее поход Игоря не состоялся той весной и именно в те дни — не позже и не раньше? Ведь князь Игорь с отрядом в семь-восемь тысяч воинов, стремительным броском проникший в глубь половецкой степи, увидел перед собою профессиональное воинство степняков, в несколько раз превосходящее его силы! Откуда оно вдруг взялось? Может быть, дружина Игоря стала случайной или не совсем случайной жертвой, предупредившей, однако, и сорвавшей еще один большой половецкий поход, скорее всего, на Киев — в ответ на последний победоносный объединенный поход великого князя Святослава, которого в те дни, кстати, не было в столице и он, наверное, ничегошеньки не знал об угрозе, иначе б не уехал в далекий Карачез, где ему совсем не обязательно было тогда находиться, — немногочисленную рать с лесного севера мог привести любой воевода или княжич.