Амадо Эрнандес - Хищные птицы

— Беда, конечно, в том, что наших национальных танцоров способны оценить по достоинству только иностранцы, — для этого достаточно отправить их на гастроли или на какую-нибудь выставку. А наши соотечественники филиппинцы, те, что побогаче, сходят с ума от балета, плебеи же увлекаются джазом.

Закончился знаменитый танец со свечами — «панданго са илау», и зрители наградили его исполнителей бурными продолжительными аплодисментами. Для Долли же они прозвучали салютом в честь неожиданно появившегося Мандо. Он вошел никем не замеченный.

— Меня еще ждут? — нарочито робким тоном спросил он, принеся тысячу извинений за опоздание.

— Я думала, умру от тоски, если ты не придешь, я так устала от этого бесконечного ожидания! — воскликнула Долли, с лица которой разом слетела печаль. Щеки девушки заиграли ярким румянцем.

Улучив момент, Долли представила Мандо своему отцу, а затем президенту и еще нескольким из числа наиболее избранных гостей. Когда в холле вновь начались танцы, взоры всех присутствующих обратились к Мандо. И несмотря на портивший его внешность шрам, все без исключения одобрили его безукоризненные манеры, умение держаться и тонкий вкус, проявившийся в выборе костюма, а также «безошибочно» угадали в нем человека, родившегося и выросшего за границей.

— Я впервые сегодня вижу этого человека и слышу его имя, — заметил президент хозяину дома.

— Он долго жил в Европе, — ответил тот. — Долли познакомилась с ним в Париже.

— А чем он там занимался?

— Долли не говорила мне об этом, но, судя по ее рассказам, у него есть деньги и он весьма неглуп. Потом, подождите, он кажется, — да-да, вспомнил, — он владелец газеты «Кампилан»…

— Но это же радикальная газета, — перешел на шепот президент.

Аналогичные разговоры происходили во всех уголках монтеровской виллы. Только, в отличие от женщин, губернатор Добладо, генерал Байонета и некоторые другие гости не находили в Мандо Плариделе ничего примечательного и достойного внимания. Архитектор Туа-сон был настроен особенно враждебно к вновь прибывшему и пытался остаток вечера утопить в обильных возлияниях обуревавшие его черные мысли.

Мандо был рад, что ему не пришлось ни с кем разговаривать с глазу на глаз, в особенности с самим доном Сегундо Монтеро, рад, что, по всей вероятности, никому и в голову не пришла мысль заподозрить в нем того, кем он был на самом деле. Дон Сегундо и донья Хулия, часто появлявшиеся в их доме до войны губернатор Добладо, бывший в то время не то лейтенантом, не то капитаном, генерал Байонета и другие не снисходили до того, чтобы разглядывать какого-то слугу, деревенского мальчишку-босяка, а если бы они и запомнили его лицо, то все равно вряд ли узнали бы — прошло много времени, Мандо возмужал и к тому же приобрел шрам на щеке, в какой-то мере изменивший его облик. Даже сам Мандо, разглядывая свое лицо в зеркале, не раз отмечал про себя: «Да, это уже не Андой… это — Мандо!» Теперь, десять лет спустя, застенчивый мальчонка в коротеньких штанишках цвета хаки и в выгоревшей рубашонке, прислуживавший когда-то в доме Монтеро, мог показаться лишь дальним родственником этому элегантному, уверенному в себе молодому человеку с приятными манерами, каким теперь был Мандо.

Даже Долли, той самой Долли, которая в далекие времена юности частенько покрикивала на него и даже могла влепить подзатыльник, если он оказывался недостаточно расторопным, а потом была так блаженно близка с ним в Париже и знала его, наверное, лучше всех остальных, тоже не пришло бы в голову делать какие-либо сравнения. Его разглядывали, им интересовались все гости, в том числе и сам господин президент.

Мандо, в свою очередь, отметил, что друзья Монтеро изменились. Изменился и быт семьи Монтеро. Неизменными оставались, пожалуй, лишь дон Сегундо и донья Хулия. Оба они, казалось, ничуть не постарели, на лице доньи Хулии явно читалось удовлетворение от победы в продолжительной и упорной схватке с возрастом. Исчезли два огромные камня, на которых когда-то стирала белье мать Мандо. Не было и в помине старого рыдвана-автомобиля, который когда-то водил его отец.

Размышления Мандо прервала подлетевшая к нему радостная Долли.

— Ни за что не поверю, что ты сейчас думаешь о наших парижских безумствах.

Мандо рассмеялся, но ничего не ответил.

— А ты не хочешь взглянуть на мою комнату? — тараторила Долли. — Я уверена, что она тебе понравится и кое-что напомнит.

— Но, Долли, у тебя же сегодня столько гостей, — уклончиво заметил Мандо.