Александр Мартынов - Ржаной хлеб

— А на кухню зачем вызывала?

— Делать ей нечего было.

Сестра явно была не в настроении. Полина, вздохнув, начала готовиться ко сну.

Пошли затяжные промозглые дожди, перемежающиеся ночными заморозками, подули пронизывающие до костей ветра. Село Сэняж от непогоды словно бы съежилось: дома, заборы, двери-ворота от сырости почернели, безлистые деревья и кустарники вроде стали меньше ростом, скорчились. Развезло дороги, тропинки; ранним утром час-другой они серебрились инеем, потом жирно чернели непроходимой грязью. Морозцы выпадали еще слабосильные, не схватывающие до костяной твердости землю. Как ловушка: наступишь на белую кочку и утонешь по колено. А уж если пойдет дождь вперемежку с мокрым снегом, который сразу же и тает, то и вовсе не пройти, не проехать.

Вчера по такой грязи Потап Сидорович верхом на лошади возвращался из соседнего колхоза, где он был на кустовом совещании. Разговор шел об окончании полевых работ и о зимних заботах. Подводя итоги уборки, секретарь райкома Пуреськин не назвал «Победу» ни среди отстающих, ни тем более в числе передовых хозяйств. Потап Сидорович понимал: ладно еще, что комбайнеры из «Инерки» помогли, могло и похуже, быть. В общем, считал он, пронесло. Но, оказалось, рано успокоился. Дойдя в своем выступлении до уборки соломы, Пуреськин вдруг всенародно вогнал Потапа Сидоровича и в пот, и в краску.

— Вот, — сказал он не сердито, а скорей удивляясь тому, что вынужден говорить такое: — Товарищ Сурайкин, как вы знаете, сам бороду не носит. Можете убедиться. А земля у них, вспаханная под зябь, во второй бригаде, сплошь бородатая. Из каждой борозды соломинки торчат! Разбогатели так они, что ли, взяли да и запрятали солому под землю.

Обвинение было для Сурайкина как гром среди ясного неба.

По пути домой, заляпанный грязью, злой, Потап Сидорович завернул на дальние поля и пришел в ярость. Не успев или заленившись, — оправдания этому все равно не было — не сложенную в ометы солому запахали, и она неопрятано торчала из борозд. Стыд-позор был для Сурайкина еще в том, что секретарь райкома углядел это безобразие, он, председатель, проглядел.

За эту запаханную солому Потап Сидорович и разнес на нынешнем наряде всех виновных, а под запал — и невиновных; умолчал он только о том, что первый обнаружил ее секретарь райкома и при всем честном народе заслуженно потыкал председателя в эти соломенные борозды. Пользуясь тем, что Радичевой на наряде не было, Потап Сидорович по-мужски говорил, не выбирая выражений, и его можно было понять: пропала солома, которая так необходима и колхозу и колхозникам. Больше того, захороненная под землей, она засоряет поля, при весеннем севе будет мешать культиваторам и сеялкам. Отбушевав, под конец Сурайкин приказал бухгалтеру вычесть стоимость причиненного ущерба и всех последующих дополнительных расходов из зарплаты бригадира, агронома и трактористов. А соломенные «бороды» он приказал выдергать из борозд и сжечь. Понятно, что кое-кто уходил с наряда с пятнами на щеках, чертыхаясь сквозь зубы…

Задержал Потап Сидорович одного Директора.

— Вот что, Кузьма Кузьмич. Давай обойдем все фермы. Возьми блокнот или тетрадь, прикинем, что им там надо в зиму. Чтоб ни в чем не нуждались и ни на кого не жаловались.

Шофера своего Потап Сидорович отпустил на весь день — с машиной повозиться, пошли пешком, наматывая на сапоги пудовые ошметки грязи.

— За дороги нам браться надо. Чтоб к каждой ферме — асфальт, а не эти чертовы болота! — бурчал он.

На недавно построенной молочной ферме Потап Сидорович щелкнул выключателем — лампочка при входе не загорелась.

— Заменить! — Потап Сидорович осерчал. — Без меня и это уж некому сделать!

— «За-ме-нить», — бормоча себе под нос, записывал в блокнот Кузьма Кузьмич. — Как говорил наш старшина, ночью без огня, словно рота без карты.

Они прошли по всей ферме из одного конца в другой. Потап Сидорович притих, подобрел. Тут во всем чувствовался порядок, забота: места стоянки коров были чистые, навоз убран, сами коровы опрятные, накормленные, лениво жевали жвачку. Приятно было и то, что встретила их сама заведующая фермой — молодая женщина в белом халате.

Безукоризненный порядок был и в доме, где доярки отдыхали, а зимой, в ночное время, случалось, и спали. Блестели крашеные полы, на подоконниках, в глиняных горшках, зеленели цветы, а простенькие железные кровати выглядели так, словно прибирали их молодухи после свадьбы: высокие подушки, белые отвороты пододеяльников, одеяла, как полоски цветущих лугов. «Все от хозяйки», — убеждался Кузьма Кузьмич, примечая, как сопровождающая их заведующая незаметно, позади их, поправляет на ходу то малость сбитое одеяло, то скосившуюся подушку.