Посему, товарищ Изя Горланд предложил исключить меня из рядов ВЛКСМ и выселить из общежития. Что и было поддержано большинством членом Комитета. Справедливости ради, должен сказать, что несколько человек воздержалось от голосования. Странно, что исключение из комсомола не повлекло за собой автоматического отчисления из института; я объясняю это каким-то сбоем в работе Системы.
Исключение из комсомола явилось для меня шоком: уж так мы были воспитаны со школьной скамьи. Но друзья на «фирме» быстро меня успокоили, проведя сеанс доморощенной психотерапии. Налив более половины стакана водки и, дав закусить куском соленой осетрины, Роман проникновенно и доходчиво внушал: «Не бзди, студент! Главное, что из института тебя не выперли, и ты имеешь шанс стать хорошим врачом. А комсомол — так и хер с ним! Мы вот не комсомольцы, а на табак, водку и хлеб себе зарабатываем. А ваш Изя — не еврей, а натуральный «поц» (на «идиш» — нецензурное название мужского полового органа)! И в комсомоле вашем одни говнюки и засранцы собрались! Учись быть свободным человеком!»
В тот вечер я был пьян до умопомрачения. Лежа на топчане в прокуренной до синевы каморке «фирмы», я видел над собой небеса в алмазах, а среди них уже четко прорисовывались контуры белого пиджака…
В перестроечные годы многие жулики и проходимцы, сидевшие в местах не столь отдаленных за уголовные преступления, а также не совсем здоровые на голову личности, обретавшие в психушках-дурках, объявили себя страдальцами за торжество Демократии и получили статус несгибаемых борцов с Тоталитаризмом. Мне в ту пору тоже можно было объявить себя диссидентом, уже в младые годы раскусившим гнилую сущность Режима, и претерпевшим за это всяческие гонения. Но что-то мешало сделать это. Зато к любой Системе у меня с той поры выработалась стойкая идиосинкразия — особый вид аллергической реакции.
Профессор на лекции с трудом взбирается на кафедру и пишет мелом на доске: «Идея».
Студенты записывают в тетради: «Идея».
Профессор продолжает писать: «Идея».
Студенты начинают недоуменно переглядываться.
Наконец, после третьей попытки профессор коряво выводит на доске: «Идея нахожусь?»
Предваряя начало второй части, хочу коротко остановиться на некоторых причинах, которые побудили меня взяться за перо и написать эту очень личностную, почти автобиографическую повесть. Первое, что я услышал от знакомых и близких людей, прослышавших о моей неразумной, с их точки зрения, затее: «Ты что, с ума сошел, совсем рехнулся!?! Разве нормальный человек станет публично рассказывать о своих пороках или болезненных пристрастиях? Только мазохист какой-нибудь или очередной любитель геростратовой славы! Зачем портить себе репутацию? Возьми уж тогда псевдоним, что ли, если так уж невтерпеж!».
В точности повторялась народная, и, на мой взгляд, довольно сомнительная мудрость: «Грех не беда — молва нехороша!».
Это все равно, что: «Воровать не грешно, главное — не попадаться!».
Возможность спрятаться за забрало псевдонима позабавила, но особенно не воодушевила. В голову приходили какие-то претенциозные глупости типа Игоря Забарханного, Гарри Черноземельского или Зултурганского, Маныча-Погудельского. Чушь, одним словом!
В небольшом городе, где, как поется в одной старой матросской ливерпульской песне, все жители спят, накрывшись одним одеялом, делать что-то под грифом «совершенно секретно» — по крайней мере, смешно. У нас любой чих в 1-ом микрорайоне тут же отдается громогласным эхо в Сити-Чесс или в районе «Поля чудес». И как бы ни надувал спесиво щеки тот или иной известный деятель, народная молва безошибочно доносит — пил, стервец, и не единожды, «Тройной одеколон» вкупе с «Огуречным лосьоном», причем, прилюдно и не таясь.
Профессиональной репутации «признательные показания» повредить никак не могут; что заработал своими руками и головой, то — твое, оно никуда не денется. Ты хоть запейся в молодости, но если дело свое познал и разумеешь, выполняешь его качественно, как следует, то будь ты хоть ведьмаком, извергающим из ноздрей снопы искр, на основной продукции никакое позорное клеймо не появится! Другое дело, если окончательно пропиты мозги и утрачены рабочие навыки. Тогда можно смиренно сказать: «Мир тени его, когда-то он что-то умел, но это было в далеком прошлом, и об этом не стоит даже вспоминать!»
Так стоит ли изображать из себя, простите, целку в публичном доме? Нормальный человек поймет все правильно, а дефективные субъекты литературно-художественные журналы и книги, как правило, не читают.
Читать дальше