Люди здесь жили разные, но преимущественно зажиточные татары — рубщики мяса на рынках, работники советской торговли, заготовители. Примечательны Криуши были также тем, что тут всегда без труда можно было разжиться «планом», то есть анашой. И хотя тема наркотиков напрямую не связана с моей личной эпопеей, поскольку в лоб меня не коснулась, но не затронуть эту проблему просто невозможно из-за ее актуальности в настоящее время и страшных бед, которые она уже принесла и принесет в будущем.
В мой родной город эта зараза в конце 60-х и в начале 70-х годов еще широко не проникла, по крайней мере, в те далекие лета никто из моих сверстников с ней не сталкивался. Но, там, где я учился, она уже была довольно обыденным явлением, хотя, пока еще не конкурировала с винно-водочными изделиями. В туалетах зимних танцплощадок при Домах культуры и отдыха вас сразу обволакивал густой, насыщенный, маслянистый, чуть сладковатый запах «шмали», от которого начинала кружиться голова и появлялась истома в теле. Там в перерывах между танцами анашу курили открыто, не особо заботясь о конспирации.
Экзотическое слово Indian cannabis не употреблялось, его просто никто не знал; имелись вполне понятные синонимы из жаргона наркокультуры: «план», анаша, «шмаль», «дурь». В основном, потребителями были шпана, блатные-уголовники, и лишь небольшая часть «нормальных» молодых людей. Но самое прискорбное, что наркотики стали проникать в стены вузов, в том числе и моей Alma Mater. На нашем курсе был (я повторяю «был», а не учился), например, такой студент, Вова Дасаев, ныне, естественно, покойный, — однофамилец славного вратаря «Волгаря», московского «Спартака» и сборной Союза по футболу. Не знаю, каким образом он втянулся в это дело, но уже на первом курсе он постоянно носил в кармане «заряженный» шприц-«баян» (сленг наркоманов) и во время лекций «двигался» — колол наркотик в бедро прямо через брюки. Его быстро вычислили и перед изгнанием из института вызвали на заседание ректората.
Заведующая кафедрой английского языка профессор Л. А. Татаринцева, думаю, из чисто женского любопытства спросила: «Володя, скажите, что Вы ощущаете, когда делаете, ну, это…?»
Дасаев по обыкновению явился в ректорат под изрядным кайфом и, будучи неглупым от природы, решил поглумиться напоследок над уважаемой аудиторией: «Вы можете мне не верить, но в этот момент я ощущаю, что готов умереть за Родину!!!».
Профессор Татаринцева даже глаза зажмурила от сладкого ужаса, смешанного с восторгом, после такого неожиданного пафосного ответа, что, впрочем, не предотвратило отчисление Дасаева из института.
Был еще один наркоман-студент, которого я лично знал, Слава Ткачев, однокурсник моих сожителей по комнате в общежитии. Но это был элитный потребитель. Единственный сын обеспеченных родителей, Слава проживал в отдельной большой комнате роскошной номенклатурной квартиры и имел все, о чем мог мечтать обычный студент: ежедневные деньги на карманные расходы, превышающие размеры месячной стипендии, стереосистему, лучшие импортные пластинки, редкие книги, модную одежду и обувь. Он был умен, дороден телом, по-мужски красив в своих дымчатых очках в солидной роговой оправе, начитан и хорошо воспитан. Его мать работала большим начальником в Управлении аптеками области, и Слава имел возможность пользоваться чистым заводским «марафетом»-морфином, а не каким-то ужасным варевом вроде «ханки» или «химки», от которых мозги выворачиваются набекрень минимум через полгода.
Но «чистота» наркотика вовсе не обозначает его безопасность и безвредность. Уже на первом курсе Слава женился, и каждая очередная беременность его жены заканчивалась выкидышем, что, я думаю, напрямую было связано с пагубным пристрастием мужа. В конце концов, они развелись. Как и большинство наркоманов, Слава не перешагнул 40-летний жизненный рубеж.
Коля Погорелов (Никсон) пригоршнями (жменями, как любил говаривать один мой друг) глотал таблетки кодеина, запивая их вином. И таких было немало. Три-четыре личных эксперимента с анашой мне понравились, но эйфория от спиртного доставляла мне большее удовольствие, так что, к счастью, дружбы с наркотой у меня не получилось.
Более того, я испытывал какой-то необъяснимый безотчетный подсознательный страх перед инъекционными наркотиками. Во время медсестринской практики после 3-го курса мы дежурили в качестве ночных палатных медсестер-медбратьев в хирургическом отделении Кировской больницы. Нынешних строгостей с учетом использованных медикаментов тогда не было, все было достаточно формально и строилось на доверии и предпосылке, что никаких злоупотреблений с лекарствами по природе у медиков быть не может. Перед началом очередного ночного дежурства старшая медсестра выдала мне вместе с остальными медикаментами два бумажных пакета, в одном из которых находились ампулы с промедолом, в другом — ампулы с омнопоном. Я должен был в определенные часы сделать обезболивающие уколы тяжелым послеоперационным больным и расписаться в специальном журнале. Использованные ампулы наутро никто скрупулезно не пересчитывал, да и технически существовала простая манипуляция: вколи больному анальгин с димедролом, себе — наркотик, а надломленные ампулы помести в нужные пакеты. Лишь бы с отчетностью было все в ажуре!
Читать дальше