Пауль Низон - Год любви

Больше всего он любил лекции с показом диапозитивов; их читали почасовики или внештатные профессора, чей академический вклад заведующий кафедрой полагал столь ничтожным, что назначал их лекции на вечер, с шести до семи, когда немногие оставшиеся слушатели и так уже уставали. Аудитория была почти пуста, да и свет горел вполнакала. В первых рядах обычно сидели пожилые дамы — слушательницы из числа приватных знакомых или родственницы лектора. Он садился сзади, неподалеку от диаскопа, и очень скоро впадал в благостно-дремотное состояние. На экране медленно, с долгими паузами, чередовались изображения построек, статуй, порталов, рельефов — общие планы и увеличенные детали; в зале царила кромешная тьма, светились лишь лампочки у немногих занятых мест. Профессор или приват-доцент бормотал пояснения к диапозитивам, в остальном же — тишина, да легкий скрип двух-трех упорных перьев, да щелчки диаскопа, когда вставляли новую картинку.

В темноте он дремал. Словно в купе ночного поезда — вовне что-то двигалось и менялось, а сам ты не участвовал в этих переменах, не влиял на них, просто ехал за компанию, пейзажи в освещенном экранном окне являли глазу совершенно незнакомые церкви, монументы, города, а порой окаменевших людей, знакомиться с которыми пока незачем. Ты сам был никто и ничто, поездной багаж, хотя осязаемо окруженный жизненными припасами, что черными грудами то приближались, то отдалялись. Иногда недосягаемо упитанные коленки обнаженной каменной женщины на диапозитиве или ее плечо, бедро, рука необычайно волновали его, даже возбуждали. Иногда в темноте аудитории ни с того ни с сего, без всякого, повода в нем оживало что-то далекое, забытое.

Какой воздух был тогда на острове, когда уже свечерело, но тьма еще не окутала все вокруг. Этот воздух дышал мощными испарениями земли и горькой желчью моря, а вдобавок полнился всевозможными звуками. Шумы животных, топот ослиных копыт, шебаршенье коз, шарканье башмаков и крики, крики. Тревожащие крики людей, что перекликались между собой с деревьев или сквозь шпалеры садов, лозы виноградников; голоса и оклики шкиперов в открытом море — все плавало в этом воздухе, который вдруг как бы насыщался голосами и связывал его с незримым, чуть ли не с портовыми городами далекого Востока, так что возле гавани, где с приходом ночи рокот прибоя звучал все громче и громче, его охватывало головокружение. О таких вот вещах он размышлял, уже давным-давно покинув аудиторию и университет, в гуще праздной людской толпы, которая вместе с ним текла к вокзалу. Даже во время ночной работы эти мысли еще отзывались в нем отголосками боли, когда он в обносках почтарской униформы трудился на перронах, в толчее спешащих или медлительных пассажиров, обладателей свободы передвижения, от которой он был отрезан незримой стеной служебных обязанностей.

Он испытывал удовольствие, когда они изредка (если это вообще случалось) скользили по нему такими же взглядами, какими удостаивали здешнюю неуклюжую, привинченную к полу металлическую мебель. С особым любопытством он наблюдал за нетерпеливыми международными экспрессами, что стояли здесь считанные минуты, — наблюдал за пассажирами, которые появлялись в окне спального вагона и, сонные, растерянные, смотрели на улицу, а потом снова задергивали шторки.

Но незримая стена отделяла его и от других работников железнодорожной почты. Для них он и иже с ним оставались не совсем полноценными, не совсем нормальными чужаками. Это было заметно уже по их отношению, в лучшем случае добродушно-снисходительному, но куда чаще откровенно враждебному и злобному.

Многие из здешних молодых рабочих были деревенскими парнями, в городе обосновались недавно и еще не прижились. Иной раз они собирались в кучку и ни с того ни с сего начинали горланить, что в далеких от природы вокзальных помещениях звучало странно. А не то устраивали меж собой потасовку, больше от озорства и избытка сил, чем по причине размолвки. Они без устали толковали о женщинах, хвастались друг перед другом победами и тем, как обходились с этими бабами. Самым большим успехом пользовались байки с такой концовкой: дескать, «поимел» бабу, а после посмеялся над нею, вышвырнул за дверь, а то и дал пинка под зад. Однажды у него на глазах трое этаких крестьянских парней отчаянно заспорили, побились об заклад и наперегонки помчались в уборную. Поспорили, у кого член длиннее, и в уборной померялись для сравнения.