Пауль Низон - Год любви

Он пошел вдоль берега, выбрался на шикарную, обсаженную пальмами улицу, видимо популярное место прогулок, и она неожиданно вывела его в окрестности вокзала. Он заплутал, не нашел выхода, очутился вдруг у высокой решетки, потом у решетчатых ворот, причем запертых на замок, и двинулся вдоль ограды, высматривая прохожих, которые могли бы его вызволить. К решетке приблизилась какая-то фигурка в темном, и он попробовал привлечь ее внимание.

Незнакомка сделала ему знак идти за нею вдоль решетки и через боковую калитку вывела на волю. По черной накидке он было решил, что это старуха, но теперь, шагая рядом, разглядел, что в старушечьих шалях прячется девушка, почти ребенок. И неизвестно почему подумал: горбунья. Он вздрогнул, когда она взяла его под руку, а под фонарем недвусмысленным жестом, положив щеку на руку, предложила постельные услуги. Он кивнул, покорно пошел с нею, потом вдруг струсил и высвободился. Разочарование, отразившееся на худеньком лице, было так велико, что он сконфуженно полез в карман и отдал ей все мелкие деньги, что там нашлись. Поспешно расставшись с девушкой, он отыскал свою гостиницу и поднялся в номер.

Взбудораженный, он вообще не чувствовал усталости. По коридору без конца сновали постояльцы, и в этой суете за дверью ему чудилось что-то заговорщицкое. Он отправился искать уборную, миновал несколько дверей. Внезапно одна приоткрылась. В освещенной щели стояла сильно накрашенная женщина; прислонясь бедром к косяку, она поднесла к губам длинный мундштук с сигаретой и из-под полуопущенных век посмотрела на него, лениво и вызывающе. Когда он остановился, она открыла дверь пошире и посторонилась, как бы приглашая зайти.

Он шагнул в комнату, обставленную так же убого, как и его собственная, но пропитанную крепким запахом пудры и плоти, женской плоти. Все у этой женщины было пышным: и тело, которое халат или шлафрок скорее обнажал, чем скрывал, и распущенные волосы, похожие на дремучую волнистую гриву. И голос тоже полный, звучный, суливший блаженство.

Она завела легкий, непринужденный разговор, жестом предложила сесть рядом, и он сел на кровать, зачарованный этим голосом, охваченный блаженной истомой. Словно забавляясь, она расстегнула его рубашку, а потом он лежал подле нее, жадно ощупывал это женское тело, плоть бедер и ляжек, могучие пышные ягодицы. Зарывался в мягкий живот, в груди, в бархатистость кожи и не мог насытиться, точно обезумел, потому что хотел разом быть всюду, завладеть шеей, и плечами, и ртом, и животом, и ягодицами. Войдя в нее, он почувствовал, что плачет от безмерности, головокружения и счастья. А потом лежал с мокрыми от слез глазами, смотрел в женское лицо, которое теперь только и увидел и в котором прочел какую-то мягкую растроганность.

Впервые он по-настоящему был с женщиной и, вернувшись к себе, не мог отделаться от мысли, что мощное женское тело, которое он обнимал, стискивал и «имел», принадлежало совершенно чужому человеку. Удивленными, широко распахнутыми глазами он восторженно смотрел в никуда, долго лежал без сна.

Всего лишь несколько дней он оставался в этом калабрийском городе, который казался ему недоступным, даже нереальным. Решая, как быть — отправиться в заморские края или вдоль побережья назад, — он выбрал второй путь и купил билет до Неаполя.

Ночью, один в купе, он сидел, водрузив ноги на подоконник, и с удовольствием следил, как в квадрате окна мелькают пейзажи, а он их не касается, не ступает в них ногой, только проезжает мимо. И готов щедро раздаривать.

В Неаполе он ненароком столкнулся с земляком, тот владел усадьбой на Искье и предложил ему пожить там в пустующем доме, за которым присматривала чета стариков. На пароходе он добрался до острова и прямо у гавани разыскал дом с башенкой, этакий замок. Для него уже приготовили комнату в башне, квадратное помещение с окнами на все четыре стороны — ночами по этой башенной келье через равные промежутки времени пробегал косой луч маяка. Остров оказался невелик — за один день обойдешь. Был здесь засаженный виноградниками холм со старинным монастырем на вершине, а вдобавок пещеры, где по-домашнему, с мебелью, святыми образами и развешенным на веревках бельем, обосновались целые семьи; вообще остров походил на большой плодоносный сад, где все произрастало само собою.

Какая красота — высокие арки акведуков над складками островного рельефа и множество древних стен среди зелени. Но больше всего он любил здешние вечера, когда козий пастух со своим маленьким стадом подходил к женщинам, что стояли возле домов, и доил в подставленные кринки надлежащую меру молока; когда в медленно угасающем свете земля отдавала все свои ароматы и ветерок доносил дым костров и кухонь, который смешивался с запахом тинистой воды. На стоящих у берега баркасах готовили ужин, а через пустынную площадь, стуча деревяшкой по мостовой, ковылял одноногий старик. Вспыхивал огонь маяка, призрачно скользил сквозь сумерки, и разноцветные фасады домов вокруг площади мало-помалу блекли, а море рокотало все громче.