Пауль Низон - Год любви

Одно время он работал на стройке. Стояла зима, и в ранние часы, когда он на велосипеде ехал на работу, ночь была ему плащом. Все еще среди ночи, в сумрачном бараке, народ переодевался и в тупой праздности проводил последние минуты перед тем, как бригадир свистком давал сигнал к работе. В первый день он так выкладывался, что руки после смены оказались стерты в кровь и он с ужасом думал: не выдержу. А потом ничего, привык. С удовольствием глазел из лягушачьей перспективы траншеи вслед женщинам, и по их мелкой непринужденной походке, по их «свободе», оценивал собственную неволю, и в этой неволе воображал себе всякие-разные вольности — вечером, ночью, после этого. Встречая по выходным, в субботу, школьных товарищей, а теперь новоиспеченных студентов, он забавлялся тем, что больше их не знает.

У работяг-итальянцев он научился орудовать совковой лопатой, не напрягаясь почем зря. В траншее итальянцы стояли с виду небрежно, а лопату с грунтом двигали будто в лупе времени, просто перемещая усилие с одного бедра на другое. Он стал подражать им, и действительно, так было легче выдержать девятичасовую смену.

В перерывах он завел привычку подсаживаться к своему земляку, в прошлом садовнику. Лицо у этого человека было какое-то птичье, обветренное, а когда он увлеченно разглагольствовал, иной раз неприятно багровело. На первых порах рассуждения садовника брали его за душу — как сказки. За работой садовник орудовал инструментом прямо-таки неистово, точно норовил зарыться в недра земли, и не выказывал ни малейшей усталости, но мыслями явно витал в другом мире. Жену и детей он потерял при трагических обстоятельствах и жил теперь совершенно один, сам себя обеспечивал и, похоже, нехватки ни в чем не испытывал. Вечерами, как он дал понять, читал. Занимался, видимо, некой загадочной системой, связанной с астрологией, биоритмами, религиями, а также с мистическими способами посадки растений. Чем больше садовник говорил, тем больше казался ему фанатиком. Этот человек жил в одержимости, и одержимость сделала его нечутким, нетерпимым, деспотичным. Того гляди, сожрет. И он отступился от садовника.

На деньги, сэкономленные за несколько месяцев подсобной работы на стройке, он отправился в Калабрию. Выехал из дома одетый по-зимнему, в тусклом искусственном освещении, а через двое суток, проведенных в поездных купе, на вокзалах и в их ближайших окрестностях, взволнованно вступил в незнакомый город, над которым сияло жаркое солнце. Движением транспорта командовал полицейский в белой тропической форме. Улицы полнились искристым блеском. Он чувствовал резь в глазах и поначалу видел только чередование слепяще-белого света и черноты. По большой площади мчались автомобили, но он посчитал их наваждениями, призраками, потому что долго не мог распознать ни звука, ни шороха. Все и вся было безумным, стремительным движением, которое, однако, непрерывно поглощал свет. В зимнем пальто, одной рукой волоча рюкзак, другой — чемодан, он нетвердой походкой наугад шагнул в эту суету.

Зашел в первую попавшуюся гостиницу, долго ждал, и наконец женщина с длинными сальными волосами отвела его в номер с каменным полом, усыпанным колбасными шкурками, и неубранной грязной постелью. Не говоря ни слова, насупившись, женщина принялась демонстративно подметать пол. Только сейчас он заметил, что она в халате. Вышел на тесный балкончик, притулившийся к фасаду на манер птичьей клетки, снова вернулся в прохладную комнату и топтался там как неприкаянный, пока не остался один и не скинул неуместную зимнюю одежду. А затем покинул гостиницу — надо осмотреться.

Если сразу по прибытии город был охвачен призрачным движением, то теперь, в беспощадном полуденном свете, он точно вымер. Казалось, кроме богаделен, тюрем да крепостей, здесь ничего больше нет, разве только кулисы оцепенелых деревьев. Он вернулся в номер, бросился на койку и мгновенно уснул.

Проснулся весь в поту и будто оглушенный. Даже не понял сначала, где находится. Умылся, переоделся и опять вышел в город. А поскольку проголодался — имел цель. На улицах царило оживление, ветерок дышал ему в лицо запахами цветов, моря, таверн, кухонь и еще чего-то таинственного, вроде как моряцкого.

Ему боязно было войти в какой-нибудь из ярко освещенных ресторанов, и он зашагал дальше, а когда уличное освещение стало потусклее и дома пониже, зашел в погребок, где большинство столиков пустовало. Во время еды он чувствовал себя весьма неуютно, ведь сидевшие поодаль картежники глазели на него и строили предположения насчет его персоны. На улице он облегченно перевел дух, бесцельно побрел дальше и внезапно очутился у моря. Море шумело, рокотало, и ему казалось, будто в такт с водою и с его дыханием земля под ногами поднимается и опускается. Он словно бы различал над водой мерцающие огни, только не знал, что там вдали — обман зрения, фата-моргана или вправду Мессина, и был до странности свободен. Стоял на самом краю Европы, прямо напротив Африки.