Меша Селимович - Избранное

— Чего ты хочешь? Чтоб мы сидели у моря и ждали погоды? Читали молитвы?

— Надо послать письмо в Стамбул, сыну хаджи Синануддина, Мустафе, пусть спасает отца, как умеет.

— Пока письмо придет, будет поздно. Мы должны спасти его раньше.

— Мы сделаем и то и другое. Если не удастся его спасти, то пусть хоть их не минует наказание.

Он растерянно посмотрел на меня, ошеломленный возможностью гибели друга.

— Такой честный человек, как он, не мог сделать ничего худого. Что с ним может случиться?

— Я тоже так думал о брате. Ты сам знаешь, что с ним случилось.

— Э, здесь иное дело, ей-богу!

— Что иное, Али-ага? Хаджи Синануддин не такой мелкий и незначительный, как мой брат, за него есть кому заступиться. Ты это хотел сказать? Может быть, и так, но об этом знают и кадий, и муселим. Почему же тогда они схватили его? Чтоб отпустить, когда вы пригрозите? Не будьте наивны, ради бога.

— Чего ты хочешь? Отомстить?

— Я хочу преградить дорогу злу.

— Ладно,— произнес он задыхаясь,— пусть будет и то и другое. Кто напишет письмо?

— Я уже написал. Поставь и ты свою печать, если хочешь. И надо кого-нибудь найти, чтоб отвез поскорее. Надо заплатить. Мне нечем.

— Я заплачу. Давай письмо.

— Я сам отнесу.

— Никому не веришь? Может быть, ты прав.

Удивительное место — почтовая станция, мне запомнилась она по острому запаху лошадей и конского навоза, по тем странным физиономиям, которые возникают откуда-то и куда-то исчезают, по рассеянным взглядам и пустым глазам путников, чьи мысли мчатся вперед или тянут назад, как груз, какие-то потерянные, будто ссыльные.

Теперь, к моему удивлению, все смотрели на меня с любопытством и подозрением.

— Письмо важное? — спросил почтарь.

— Не знаю.

— Сколько денег дал Али-ага?

Я показал.

— Кажется, важное. Хочешь, пошлю с гонцом?

— Я должен сказать ему, кому вручить.

— Как хочешь.

Он ввел в комнату гонца и вышел.

Тот спешил.

— Безымянное? Мало даешь.

Он нагло смотрел на меня маленькими глазками, лицо его огрубело от ветров, от солнца, от дождя, что-то безжалостное было в физиономии этого человека, что мчится по дальним дорогам, неся сообщения о чужих бедах и удачах, а его самого не волнуют ни слезы, ни радость.

— Не я плачу. Я только выполняю чужую просьбу.

— Мне безразлично. Плати за все сразу. Бакшиш дашь, когда вернусь.

— Половину — сейчас, половину — когда вернешься. А бакшиш получишь у того, к кому едешь.

— Это еще не известно. Если весть добрая, забывают дать от счастья. Если худая, печалятся и опять же забывают.

— Тот, к кому везешь, важный человек.

— Тем хуже. Они думают, будто для нас честь служить им. Плати сразу.

— Ты, кажется, вымогательством занимаешься, друг.

Он держал письмо на ладони, словно взвешивая его.

— Может, и вымогательством. Как ты думаешь, сколько я получу, если отдам его кому-нибудь другому?

— Кому другому?

— Ну, например, муселиму.

Я вздрогнул и почувствовал, как меня облил холодный пот. Никогда нельзя все предвидеть, мы зависим от игры случая больше, чем думаем. Напрасно я все рассчитал и подготовил: жадность почтового гонца могла погубить меня в самом начале. Он мгновенно раскусил мою неопытность, и мне нечем было его припугнуть.

Первой мыслью моей было овладеть письмом любой ценой: у меня уже дрожали руки, готовые схватить гонца за воротник. К счастью, я овладел собой, даже нашел в себе силы улыбнуться и спокойно ответил:

— Поступай как хочешь. Я не знаю, что в письме, и не знаю, выгадаешь ли ты.

— Я подумаю.

— Слушай, друг. Может быть, ты шутишь, но я тебе теперь не верю. Давай письмо.

— Шучу, говоришь? Я не шучу. Я хотел узнать, опасно ли то, что я везу. Теперь знаю, опасно. Сам сказал.

— Что я тебе сказал?

— Все. Ты оцепенел, когда я упомянул муселима. Ты хорошо знаешь, что в письме. Вот оно, держи. Другой гонец пойдет через пять дней. Ему ты заплатишь больше.

Я дал ему то, что он просил, и назвал имя силахдара, с облегчением подумав о том, как глупо он шутил со своей и моей жизнью.

Я вышел усталый, почти без сил, холодея от мысли не выпустить его живым. И вручил ему опасное письмо снова, когда убедился, что он просто лукавит.

Я старался сделать это непринужденно, пытаясь освободиться от внутренних сомнений, но они вновь охватили меня, едва я вышел на улицу. Неужели я дал обвинение против самого себя и себя погубил? Оставил ли я доказательства в неверных руках гонца? До этого я неразумно твердил: все сделаю сам. А как может человек все сделать сам?