Бернард Вербер - Дыхание богов

– Мишель Пэнсон, – отвечаю я. Он встает.

– Нет, этого не может быть. Я Мишель Пэнсон. Я не считаю необходимым доказывать этому человеку, что я единственный настоящий Мишель Пэнсон.

– Хорошо, теперь, когда вы познакомились, – раздается насмешливый голос Зевса, – я оставлю вам ключ, чтобы вы могли выйти.

Царь Олимпа кладет ключ на две перекладины наверху клетки. Должно быть, это ключ от замка.

– Победитель придет ко мне, и мы продолжим беседу.

Он выходит и захлопывает за собой дверь.

– Не знаю, как вы попали сюда, – говорю я. – Я шел по единственной существующей дороге. И я был один.

– Я тоже.

– Зевс пригласил меня войти, – добавляю я. – А вы уже были в клетке.

– Зевс сказал мне подождать, потому что он хочет меня с кем-то познакомить.

– У меня только одна душа. Она не может быть разделена надвое.

В то же время я чувствую, что передо мной не просто хамелеон, подражающий мне, не переодетый бог-ученик.

Это действительно я. И я вижу, что он думает сейчас о том же самом.

– Значит, Зевс хочет, чтобы…

– …чтобы мы дрались друг с другом, – заканчиваю я фразу.

– Хорошо, что мы так похожи, – говорит он, – всегда знаешь…

– …что думает другой, в тот самый момент, когда он это думает, правда? Боюсь, что нам будет…

– …трудно разделить нас.

Он думает, я думаю, я будто слышу его мысли.

– Если Зевс предлагает нам это испытание, значит, в финале…

– …должен остаться только один из нас.

Удивительно, но теперь я больше не чувствую подозрительности. Теперь я знаю, что передо мной тоже я, и это необыкновенно волнует меня.

Словно в ответ на мои мысли, он говорит:

– Нормально. Победившего не будет, потому что у нас равные силы, мы одинаково думаем и делаем это с одной и той же скоростью.

– И мы не можем застать друг друга врасплох.

– Единственный способ сделать это…

– …застать врасплох самого себя.

Говоря это, я бросаюсь на него и пытаюсь задушить. Он отбивается так, как сделал бы это я, – отдирает мои руки от своей шеи и пинает меня в живот.

Я чувствую, что ему страшно так же, как и мне. Так же, как и я, он не умеет по-настоящему драться, но кидается в бой и действует по обстоятельствам.

– Браво, – говорит он. – Вы едва не застали меня врасплох.

Мне хочется сказать именно это. В ту же секунду мы выхватываем анкхи и наводим их друг на друга.

– Проблема в том, – говорит он, – что мы знаем: мы выстрелим одновременно. Если выстрелит один, то выстрелит и другой. Мы оба погибнем.

Он прав.

– Если только мы не решим, что не будем целиться в жизненно важные органы, – предлагаю я.

– Прострелить друг другу руки и ноги? Это будет бойня.

Мы продолжаем целиться друг в друга.

– Нам придется допустить, что нет настоящего и фальшивого Мишеля Пэнсона. Оба настоящие.

– И что это меняет?

– Это значит, что если один из нас умрет, то настоящий Мишель Пэнсон все равно продолжит исследовать Вселенную.

– Верно.

– В таком случае кто-то один должен пожертвовать собой.

– Проблема в том, что, несмотря ни на что, каждый из нас считает себя уникальным и единственно достойным узнать, что будет дальше.

– Потому что у нас два сознания, даже если они абсолютно одинаковы.

Я улыбаюсь и, опустив голову, нападаю на него, но он чувствует мое движение заранее и успевает увернуться. Я пролетаю мимо, разворачиваюсь и готовлюсь ударить в спину. У меня идеальная позиция для нападения. Я ныряю вниз, хватаю его за ногу и опрокидываю. Снова пытаюсь задушить. Он пытается задушить меня. Наши языки вываливаются одновременно, а лица багровеют.

– Стоп, – говорим мы одновременно. Мы разжимаем руки.

– Нужно подумать вместе, – предлагаю я.

– Я как раз собирался вам это предложить.

– Может быть, перейдем на «ты»? Он улыбается.

– Судя по всему, нападения в лоб ни к чему не приведут.

– Значит, нам придется объединиться, – заключаю я. – Мы ведь отлично умеем это, верно? Мы уже доказывали это.

– Дело в том, что Зевс примет только одного победителя. Мы же не можем и дальше существовать в двух экземплярах.

– Мы сами не смиримся с этим. Каждый будет постоянно думать: другой пользуется мной, но ведь он – не я.

– Давай сядем, – предлагает другой я.

Я сажусь по-турецки. Он точно так же садится напротив меня.

– Ты – мое отражение в зеркале. Или отражение, которое обрело плоть.

– Все зависит от того, с какой стороны зеркала ты находишься, – говорит он. – Ты тоже отражение.