Бернард Вербер - Дыхание богов

Мата Хари достает сигареты. Закуривает. Предлагает и мне. Я никогда не курил, но соглашаюсь. Вдыхаю дым и кашляю. Снова затягиваюсь.

– Где ты взяла сигареты?

– Здесь есть все, нужно только поискать.

Я блаженно улыбаюсь, просто так, без всякой причины. В окно я вижу Олимп.

– Как ты думаешь, что там, наверху?

– Зевс, – говорит она, выпуская аккуратное колечко дыма. Оно перекручивается и превращается в восьмерку.

– Ты так уверенно это говоришь.

Мата садится, поджав ноги. Она еще вся покрыта потом.

– По моим данным, так считает большинство Главных богов. Я думаю, они хорошо информированы.

– И что такое «Зевс»?

Она задумывается.

– А показавшийся в небе огромный глаз? – спрашиваю я.

– Скорее всего это его глаз. Вспомни, греческие мифы говорят, что у Владыки Олимпа много обличий. Он может принять любой вид. Вероятно, превратившись в глаз, он хотел нас напугать.

Я снова затягиваюсь и чувствую, как серый сигаретный дым загрязняет мои легкие.

– Наверху мы увидим дворец и правящего миром Зевса на троне. Вот что я думаю.

Мата Хари говорит так, словно речь идет о походе в музей.

– Может быть, здесь все именно так, как мы это воображаем. Мифический Олимп, описанный в книгах «Земли-1».

– Эдмонд Уэллс цитировал: «Реальность – это то, что продолжает существовать и после того, как мы перестаем в это верить», а ты считаешь, что «Эдем – это то, что начинает существовать, когда мы начинаем в это верить».

Она отбрасывает назад прядь влажных волос.

– Да, мне нравится думать, что наше воображение порождает богов. Ведь есть только два варианта: либо Зевс и вся его шайка действительно существовали и легенда о них легла в основу целой мифологии, либо люди просто выдумали их.

Я выпускаю дым.

– Тогда остается один вопрос: почему все вертится именно вокруг греческой мифологии?

– Возможно, у каждого выпуска свой пантеон – боги индейцев инка, яванские, индийские, китайские божества. Кроме того, в любой религии всегда есть отец-создатель, богиня любви, бог войны, бог моря, богиня плодородия и бог смерти.

– А если, например, кто-то вдохновился мифами, создавая декорации и главных действующих лиц? – говорю я, развивая идею Эдмонда Уэллса.

– Продолжай.

– Предположим, мы находимся внутри романа. И читатель оживляет нас – так же, как игла проигрывателя вызывает к жизни звуки, пробегая по дорожкам пластинки.

Мата Хари гладит мои плечи, слегка массирует их. Потом прижимается грудью к моей спине, и мне кажется, будто по телу пробегают электрические разряды. Мата меньше ростом, чем Афродита. И она стройнее.

Когда она обвивает руками мою шею, я вижу шрамы на ее запястьях. Наверное, в юности она пыталась покончить жизнь самоубийством. Еще одна бунтарка. Удивительно, что Мате ее земной облик вернули вместе со следами ран, полученных в прошлой жизни.

– А кто же тогда писатель? – спрашивает она.

– Кто-нибудь. У него самая обычная жизнь, и он пишет все это, чтобы развлечь себя.

– У писателей всегда самая обычная жизнь, и они мечтают о фантастических мирах, – утверждает Мата. – В большинстве своем это интроверты-одиночки, которые спасаются в своем воображении от однообразия будней.

Я вспоминаю, что, когда был ангелом, у меня был один подопечный, Жак Немро. Его жизнь и впрямь не была праздником.

– Если это действительно роман, мне нравится обстановка, в которую нас поместили. Что же касается спецэффектов, всяких монстров и химер, то все выглядит вполне убедительно.

– Нет, – возражает Мата Хари, – половина трюков вообще никуда не годится. Агрессивные сирены, Медуза, Большая Химера – все это из рук вон плохо. Это перебор. Я уж не говорю о Левиафане или Афродите. Даже ты не скажешь, что это правдоподобно.

Она смеется и покрывает мое тело поцелуями.

– А если писателя не существует? Если мы находимся в моем сне? – спрашивает она.

– Не понимаю.

– Я иногда задаюсь вопросом: а вдруг на свете нет никого, кроме меня?

– А я?

– Ты? Все, что меня окружает, нужно, лишь чтобы развлекать меня.

Меня поражает одна мысль.

– Ты только что сказала, что хотела заняться со мной любовью, как только увидела меня. Почему же тогда это не случилось тут же? – спрашиваю я.

– Потому что я не хотела, чтобы это тут же произошло. Я хотела, чтобы моя страсть возросла, чтобы она стала необыкновенно сильной к тому времени, когда желание наконец исполнится.

Я мрачнею. Мне не нравится чувствовать себя вещью.