Рейнальдо Аренас - Щвейцар

Продолжая стоять, Хуан огляделся и отметил про себя, что Паскаль Младший слушал что-то другое, а вовсе не грохот, источником которого служил гигантский магнитофон, поскольку у него в ушах торчали персональные наушники, присоединенные к портативному радиоприемнику, прикрепленному к его поясу. Не без некоторого изумления Хуан также обнаружил, что все пять собачек чихуахуа, скакавшие вокруг сеньоры Пьетри и заливавшиеся лаем (несомненно в знак возмущения в связи с приходом швейцара) также имели в каждом ухе по наушнику, в котором звучала музыка, то есть грохот, исходивший от магнитофонов, привязанных к их животам. Их лай — так думал Хуан и так это и записал, — оказался точным воспроизведением музыки, которую слушали животные.

Несмотря на весь творившийся тартарарам, производимый собаками и магнитофонами, не говоря уже о скрежете, издаваемом зонтиком, который потрошил Паскаль Младший, швейцару не хотелось вот так сразу, напрямую, выкладывать сеньору Паскалю Пьетри жалобы на его сына. Он надеялся изложить их под шумок, будто бы по поручению жильцов: дескать, ему, Хуану, «к глубокому сожалению» не остается ничего другого, как довести их до его сведения. Как только он все скажет, возможно, ему удастся свести разговор к главной цели или, выражаясь точнее, к «главной двери».

Однако Хуан не преуспел ни в одном, ни в другом… Здесь правом голоса обладал исключительно сеньор Пьетри — он-то и взялся распекать швейцара за нарушение дисциплины и халатность, и в целом, что тот-де плохо несет службу. Ковровые дорожки в коридорах грязные, зеркала в lobby запятнаны, позолоченные ручки стеклянной двери не начищены, в центральной люстре перегорело несколько лампочек. Разумеется, Хуан мог бы возразить, что в его обязанности входит только открывать и закрывать дверь и по возможности обеспечивать безопасность жильцов, но как вставить слово, если сеньор Пьетри ни на минуту не умолкал, а от грохота магнитофона и лая собак впору просто рехнуться? Даже сеньора Пьетри, которая, казалось, уже должна бы свыкнуться с подобным шумом, сделала шаг вперед и, схватив наполовину ощипанного цыпленка за шею, пригрозила стукнуть юного Паскаля Младшего по голове, если он не убавит звук своей шарманки, хотя, справедливости ради заметим, что Паскаль Младший слушал вовсе не магнитофон, а радио, соединенное с наушниками. И в данный момент Паскаля Младшего интересовала совсем не магнитофонная или радиомузыка. Сосредоточившись на потрошении зонтика, он ничего вокруг не замечал (благодаря чему сеньоре Пьетри удалось-таки выключить радио, а он и ухом не повел). Он уже успел отодрать ткань от металлических спиц и, согнув каждую, выдирал их из ручки; затем разломал один за другим все обручи и, наконец, подключив к делу ноги, превратил ручку зонтика в груду щепок и, так как от предмета не осталось ни одной целой детали, направился к стулу и, скинув на пол все, что было навалено на сиденье, принялся теперь за него. В это время управдом, так и не выпустив клетку с крысами из рук, унесся куда-то в глубь квартиры, где, по его словам, он хранил несколько жалоб на швейцара, полученных от жильцов. Сеньора же Пьетри осталась стоять посреди комнаты, бросая на Хуана суровые и недоверчивые взгляды, словно он мог вот-вот выскочить за дверь, прихватив на память лампу, стул или любой другой предмет домашнего обихода. И только неусыпная бдительность сеньоры Пьетри могла предотвратить неблаговидный поступок швейцара. Пока суть да дело Паскаль Младший распотрошил сиденье и, вооружившись молотком, раскурочил перекладины, спинку и ножки, превратив стул в кучу деревянных обломков. Довольный делом рук своих, он вернулся к магнитофону, стоявшему на столе, и врубил его на полную мощность. Придя в неистовство от музыки, он схватил молоток и запустил им в стену, разбив стекло огромной картины, на которой гигантские розовые фламинго застыли на одной ноге, сбившись в кучу под цветущим деревом.

— Погляди-ка, как ты вымазал новый костюм, — сердито крикнула сеньора Пьетри, не спуская глаз с Хуана.

Следует отметить, что и двенадцатилетний Паскаль Младший, и Детка, которой исполнилось всего-навсего девять, были одеты как подобает. Паскаль расхаживал в войлочных сапогах, зеленом габардиновом костюме, красном полубархатном жилете, оранжево-розовой шелковой рубашке с черным галстуком-бабочкой. Детка носила или, лучше сказать, таскала на себе алую полотняную юбку, фиолетовую блузку с рукавами «фонариком» и всевозможные ленточки-бантики — в волосах, на плечах и на воображаемой талии. Вдобавок на носках некогда белых туфелек кокетливо болтались золотые шнурочки. Оба ребенка, обвешанные цепочками, браслетами, брелками, часами и кольцами, имели на своих украшениях золотые и серебряные медальончики, с выгравированными на них изображениями Милосердной Богоматери дель Кобре и Лоретской Богоматери. От их тел и не слишком-то чистых нарядов разило духами. Впрочем, по всей квартире носился какой-то подозрительный аромат, вобравший в себя запах жареного лука и одеколона «1800»; несмываемого унитаза и незакрытого дезодоранта; дезинфекции и мышиной мочи; талька и потной одежды; собачьих фекалий и «Шанели номер пять». Казалось, что вонь и благоухание вступили здесь в нескончаемую схватку и по очереди одерживают верх друг над другом.