Густав Барта - Венгрия за границами Венгрии

— Быстрее! — понукает Лайош Н. Талпаш.

— Я вчера огород перекопала, — отчитывается жена, еще больше напрягая мужа своим шарканьем, — подвязала виноград, грядки выполола. Маме твоей еду носила, от грязи ее отчистила. Хожу за ней, сопли, слюни подтираю…

— Тетрадь! — орет Лайош Н. Талпаш.

Жена, опустив глаза, дрожащей рукой пододвигает к мужу синюю тетрадь и протягивает остаток денег.

Лайош Н. Талпаш добрые полчаса считает деньги и водит узловатым указательным пальцем по выстроившимся на страницах колонкам цифр. Потом расстегивает один из карманов сумки, достает химический карандаш, пересчитывает.

— Как гривна? — спрашивает он.

— Восемнадцать, тысяча форинтов — отвечает жена.

— Угу! — хмыкает Лайош Н. Талпаш и морщит лоб, от чего обветренная кожа на лице натягивается еще больше. — Что это за восемьсот форинтов? — стучит конец карандаша по белой столешнице.

— Счет за молоко — отвечает госпожа Лайош Н. Талпаш. — Твоей маме. Ей нельзя жирное.

— У нее пенсия есть…

— Которой на лекарства не хватает — вставляет госпожа Лайош Н. Талпаш, и правой рукой приглаживает растрепанные, каштановые волосы.

Лайош Н. Талпаш сухо сглатывает. В замешательстве тянется за большой, синего цвета дорожной сумкой, лезет под грязные рубашки, белье, носки. Кидает на стол пакет с конфетами, затем синий кошелек со сложенными пяти- и десятитысячными купюрами форинтов.

— Не вышло за месяц пятьдесят чистыми, была неделя, что каждый день дождь шел. Грубо говоря десять дней за два месяца, а кушать каждый день надо было — оправдывается Лайош Н. Талпаш.

— Да не волнуют меня твои деньги! — отвечает госпожа Лайош Н. Талпаш.

— А что тебя волнует?! — вопит Лайош Н. Талпаш и вскакивает, поднимая жилистую правую руку для удара.

— Бей!..

— Ты не видишь, что происходит вокруг? Все живут изо дня в день, гроша ломаного не видят. Нищают вконец…

— Бей! — вопит госпожа Лайош Н. Талпаш и закрывает руками лицо.

— Пусть черт тебя бьет! — возвращает ее на свое место Лайош Н. Талпаш. — Я продлю разрешение на работу… Это обойдется в десять тысяч форинтов, и не надо прятаться, дрожать там, в Пеште.

Когда Лайош Н. Талпаш, переведя гривны в форинты, заканчивает пересчитывать, уже давно перевалило за четыре часа. Мужчина переводит тяжелый взгляд с жены, на исписанную цифрами тетрадь.

— Разница — четыре тысячи форинтов.

— Разницы нет — грубо говорит госпожа Лайош Н. Талпаш.

— Нет? — опешивает Лайош Н. Талпаш.

— Я дала в долг.

— Своему кобелю?! — стукает карандаш по столешнице.

— Ему, чтоб ты обнищал вконец!..

От первого удара она еще успевает уклониться. Нагибается вправо и упирается прямо в выступающий из-под стола кулак Лайоша Н. Талпаша. Кровь брызжет из носа, изо рта — заливает надраенную до блеска белизну… Попадает на облицованную плиткой до уровня плеч стену, на кухонный шкаф, на холодильник, размывает красные буквы на большой дорожной сумке. Разливается по полу, под сползающей застиранной ночной рубашкой жены. Женщина инстинктивно сгибается пополам, прячет лицо в ладони.

— Где деньги, тварь?! — орет от собственной беспомощности Лайош Н. Талпаш.

— Аборт, — хрипит жена.

— Где деньги? — Лайош Н. Талпаш присаживается рядом с ней на корточки.

— У врача. — Женщина с трудом поднимается, и размазывает кровь по лицу кистью руки. — Потому что на жизнь нам надо… на окна, на доски для пола…

Лайош Н. Талпаш неуклюже поднимается, взмахивает рукой. Ровно два часа прошло с тех пор, как он положил большую, синего цвета дорожную сумку на стоящий рядом с кухонным столом табурет.

Наш Писатель помешивал кофе, а напротив сидел его верный друг. И, как обычно бывает в таких ситуациях, взгляды обоих одновременно блуждали по развесистому платану возле террасы ресторана.

«Старый и пыльный», — решил про себя Писатель.

«Гигантский и мощный», — определил задумчивый друг, и, устремив взгляд вдаль, задался вопросом: «Интересно, а что думает о нем Писатель? Ах, эта мимолетная, бессмысленная жизнь! — он раздраженно махнул рукой. — И почему у меня не возвышенное воображение?» — И, вместо ответа, одним глотком хлопнул пятьдесят грамм.

— Ты читал? — неожиданно спросил наш Писатель, переключая внимание с платана на сверкающие из-под мини-юбок ножки официанток. Накатило какое-то юношеское волнение, тоска по утренней прохладе давно минувших летних дней, по тому, как бегал с одноклассниками по горам и равнинам, чтоб под звуки пропитанного елочным запахом птичьего пения познавать тайны строения тела противоположного пола.