Патрик Несс - Больше, чем это

С Сетом оба почти не разговаривали. Кажется, даже совсем не разговаривали.

Он гораздо больше времени проводил с офицером Рашади. Она была миниатюрная, волосы на затылке стянуты платком, но стоило ей войти в дом, и через пять минут мама прекратила ругаться, а отец — исступленно рыдать. Сету понравилось, что она не стала с ним сюсюкать, ее тон внушал доверие, и каждое сказанное слово казалось правдой.

Осторожно, без нажима, она снова и снова расспрашивала его о случившемся, приговаривая, что ей пригодится любая подробность, даже самая крошечная и глупая, поэтому, если Сет что-то еще вспомнит, пусть обязательно расскажет — мало ли, вдруг именно это поможет найти брата.

— У него был шрам на руке, — на четвертом или пятом круге расспросов добавил Сет и показал на пальцах какой величины.

— Да, — кинула офицер Рашади, не записывая. — От сведенной татуировки.

— Это важное? — уточнил Сет. — Или глупое?

Она просто улыбнулась, блеснув слегка кривоватыми, но сияющими, как луна, передними зубами.

Все это Сет помнит, как сейчас, но почему-то забыл, как звали человека, о котором они говорили, словно эту фамилию стерли из его памяти начисто.

Он снова смотрит на фото. Оуэн с Микки в центре, у Оуэна рот буквально до ушей (сейчас голова треснет), мама с папой по сторонам, тоже улыбаются, слегка смущенно, но видно, что довольные.

У Сета вид не менее радостный, хоть он и робеет слегка перед Микки и не подходит вплотную (его тогда здорово напугали кричащие цвета костюмов и приклеенные улыбки, а еще странная немота живого Микки, хотя, наверное, если бы тот вдруг заговорил по-французски, было бы еще непривычнее).

На фотографии поэтому получилось, что Сет будто бы слегка отдельно от остальных, но он не собирается усматривать в этом какие-то знаки. Просто такой вот момент поймала камера — может, он только в эту секунду и отодвинулся от Микки.

Потому что вид у него все равно радостный. Пока.

«Я еще не знаю, что меня ждет», — думает Сет, возвращая снимок на шкафчик.

Не оглядываясь, он выходит из кабинета и закрывает за собой дверь.

До самого рассвета он пытается себя чем-то занять, чтобы не заснуть. С головой уходит в новую книгу — прежняя так и остается лежать недочитанной на журнальном столике, — а когда начинает клевать носом, встает и ходит туда-сюда по комнате. Разогревает банку спагетти, но снова съедает только половину. Банка встает в один ряд с недоеденным супом и сосисками.

К рассвету дождь слегка стихает. Это уже скорее морось, но с неба все равно что-то капает, и повсюду текут мутные реки.

Как-то странно будоражит этот недосып — сейчас бы пробежаться… Кроссовый сезон к тому моменту, когда Сет утонул, давно закончился, а по зимней стуже удалось урвать лишь пару дней для пробежки.

Мама вот бегала в любую погоду, назло стихиям. Чем ненастнее и холоднее, тем лучше. Возвращалась мокрая до нитки, дыша паром изо рта. «Боже, как же хорошо!» — хрипло провозглашала она в дверях, тяжело отдуваясь и прихлебывая воду из бутылки.

Уже много лет она не звала Сета с собой.

Да он бы и не пошел.

Наверное. Скорее всего. Хотя кто его знает.

Но все же без пробежек — тоска. Особенно когда сидишь в четырех стенах. Не хватает размеренного ритма, когда дыхание наконец устанавливается и мир как будто ложится тебе под ноги, словно ты стоишь на месте, а планета вертится под тобой.

И при этом ты тоже наедине с собой, но не одинок. Это полезное одиночество. И такого ему не выпадало уже давно.

Неудивительно, что все так запуталось к концу зимы.

Он снова смотрит в окно. Мир затянут все той же хмурой пеленой мороси.

— Как только выглянет солнце, — обещает Сет вслух, — я бегу.

Но до самого вечера приходится сидеть внутри. Все часы в доме, разумеется, стоят, поэтому остается лишь догадываться, сколько сейчас времени.

Главное не заснуть. Сет изобретает разные глупости, чтобы не провалиться в сон. Поет во все горло. Отрабатывает стойку на руках. Перечисляет названия штатов (когда из пятидесяти набирается только сорок семь, чуть не лезет на стену, пытаясь вспомнить Вермонт, потом сдается).

К вечеру Сет начинает мерзнуть. Он зажигает все фонари и поднимается наверх, в родительскую спальню, за одеялами. Закутавшись, ходит туда-сюда по гостиной, силясь чем-нибудь занять мысли, чтобы прогнать сон и скуку.

И одиночество.

Он останавливается посреди комнаты, завернувшись в одеяла, как в мантию.