Шаукат Сиддики - Божий поселок

медленно выпить чашку горячего чаю. Чай бодрит. Ах, какой аромат! Я обожаю ароматный чай,— без умолку тараторил Джафри.

Рахшида налила Салману чай. Он уже остыл и никакого аромата в нем не чувствовалось. Джафри просидел до позднего вечера, оживленно разговаривая и непринужденно хохоча.

Часов в девять он вдруг предложил поехать на побережье. Рахшида с восторгом приняла это предложение. Она была возбуждена и смеялась, как девочка. Дорога, ведущая к побережью, выглядела таинственно и романтично. Малоосвещенная, заросшая по краям большими раскидистыми деревьями, с которых, словно змеи, извиваясь, спускались лианы, она казалась каким-то сказочным путем в далекую и неведомую страну. На побережье было еще красивее. Лунный свет серебрил узкую полоску песка, волны шептались о чем-то меж собой и убегали, догоняя одна другую. Они уселись на песке и залюбовались раскинувшейся перед ними картиной. Как раз в том месте, где горизонт сливался с морем, застыли лодки с белыми парусами. Какое-то очарование было разлито кругом, но Джафри не чувствовал его. Он рассказывал пошлые анекдоты и сам первый громко хохотал.

С побережья возвращались уже ночью. Улицы опустели. Дул прохладный ветерок, и Рахшида вздрагивала от ночной свежести.

Джафри стал бывать в их доме все чаще и чаще. Теперь он приходил и в отсутствие Салмана и часами просиживал с Рахшидой. Однажды он принес ей дорогие часы.

— Мне привез из Лондона мой друг — думал, я женат. Раз в доме нет жены, кому нужны дамские часы?

Все это Джафри говорил с такой обезоруживающей непосредственностью, что Рахшида не посмела отказаться от подарка.

Он собственноручно надел часы Рахшиде на руку. Они и в самом деле были очень красивы.

Вслед за этим последовали и другие подарки. Салман попытался было один раз высказать недовольство, но Джафри отшутился.

— Если у меня нет жены, это вовсе не значит, что я не могу покупать красивые вещи. Салуман, вы не можете быть так жестоки ко мне. Я очень люблю делать покупки, а складывать в сундуки красивые вещи я не люблю: не хочу делать из своего дома музей. Да к тому же ваш дом теперь частично стал и моим.

Это, действительно, было так. Он запросто заходил, когда ему вздумается, снимал пальто и, бросив его на диван, обращался к Рахшиде.

— Можно на ужин сегодня получить рыбу на вертеле? Я думаю, что сегодня нужно обязательно полакомиться рыбой на вертеле.

Его отношение к Салману день ото дня становилось все более фамильярным, что стало заметно даже в конторе. Служащие начали заискивать перед Салманом. Если у кого было дело к Джафри, он старался заручиться поддержкой Салмана, и Джафри почти всегда выполнял его просьбы.

Но, несмотря на все это, настроение у Салмана было неважное. Ему надоели частые посещения Джафри. С тех пор как Джафри появился в их доме, Рахшида стала к Салману невнимательна, он отошел на второй план. В присутствии Джафри он все время чувствовал себя лишним.

Однажды, вернувшись с работы, Салман не застал жену дома. Служанка сказала, что она уехала куда-то с Джафри. Это был первый случай, когда она уехала с Джафри одна.

Уже стемнело, но они не возвращались. Салман беспокойно ходил из угла в угол по комнате. Вот пробило восемь... девять... десять часов. Утомившись, он лег в постель. В начале двенадцатого раздался звонок. Салман сам открыл дверь.

— Ба, да вы еще не спите! — весело приветствовал его Джафри.

Салман промолчал. Рахшида, смущенно опустив голову, прошла в свою комнату.

Джафри принялся расхваливать фильм, который они смотрели, затем начал прощаться.

— Салуман, из нашего отделения поступила на вас жалоба,— сказал он как будто между прочим.— Вы невнимательны. Это нехорошо. Завтра зайдите ко мне прямо с утра.

Раздражение Салмана долгим отсутствием жены сняло как рукой. «Почему они пожаловались на меня? — с тревогой думал он.— Наверно, я что-то напутал. В последа нее время я был действительно невнимателен».

— Ты даже не поел? — прервала его размышления жена.

— Нет,— сухо ответил он.

— Я сейчас разогрею,— и она живо скрылась на кухне.

Салман пытался остановить ее, но оттуда уже доносился звук передвигаемых кастрюль. Вскоре она принесла поднос с ужином. От жара у очага щеки ее раскраснелись, глаза горели, как звезды, золотая прядка выбилась из прически и упала на лоб — все это еще больше подчеркивало ее красоту. Она пододвинула к Салману столик и села рядом, но Салман, как обиженный ребенок, сидел отвернувшись.