Рейнбоу Рауэлл - Фанатка

– Какую вечеринку?

Кэт повернулась к Ливаю, хотя в глазах уже стояли слезы, а стекла очков затуманились. К тому же со вчерашнего утра она толком не причесывалась.

– Ту самую вечеринку. У тебя дома. Вечером в четверг. Я приехала с Рейган.

– Почему я тебя не видел?

– Ты был на кухне… очень занят.

Улыбка Ливая померкла, он медленно откинулся на стуле. Кэт положила сэндвич на сиденье рядом с собой и, сцепив руки в замок, опустила их на колени.

– Ох, Кэт… – простонал Ливай. – Прости меня.

– Не извиняйся. Вы оба выглядели вполне счастливыми.

– Ты не сказала, что приедешь.

Кэт вопросительно посмотрела на него:

– Значит, если бы ты знал, что я приеду, то не стал бы зажимать на кухне другую девчонку?

Впервые Ливай не нашелся что ответить. Он тоже отложил сэндвич и провел ладонями по своим невесомым светлым волосам. Казалось, они были сделаны из более дорогого материала, чем у Кэт. Из шелка. Они рассыпались, как пушинки одуванчика.

– Кэт… прости меня, – повторил Ливай.

Она не знала, за что именно он извинялся. Он исподлобья посмотрел на нее, в его взгляде читалось искреннее сожаление, даже раскаяние.

– Это был просто поцелуй, – сказал он, хмурясь.

– Какой из них? – спросила Кэт.

Ливай положил руки на затылок, позволив длинной челке упасть на лицо.

– Оба.

Кэт глубоко и прерывисто вздохнула:

– Ясно. Что ж… приму к сведению.

– Я не думал, что…

– Ливай! – оборвала она его на полуслове и посмотрела в глаза, пытаясь придать своему взгляду серьезности. – Сколько бы раз я ни благодарила тебя за то, что ты привез меня сюда, будет недостаточно. Но сейчас я прошу: уезжай. Я не целую парней просто так. Поцелуи… для меня это не просто так. По этой причине я избегала тебя. Хочу сделать это и сейчас. Хорошо?

– Кэт…

Дверь звякнула, и на пороге появилась медсестра в цветастой форме.

– Хотите навестить пациента? – улыбнулась она Ливаю.

Кэт поднялась, взяла сумку и посмотрела на него.

– Спасибо, – сказала она ему и последовала за медсестрой.

Когда Кэт вернулась в холл, Ливай уже уехал.

Она взяла такси до отцовского офиса, чтобы забрать там его машину. В салоне было полно оберток от фастфуда и скомканных листков с идеями. Приехав домой, она вымыла посуду и написала сообщение Рен.

Звонить Кэт не хотела. Не хотела говорить: «Привет, ты была права. Он накачан лекарствами и, возможно, не придет в себя еще несколько дней. Не было особой причины приезжать домой, если, конечно, тебе все равно, что он будет проходить через все это один. Но он не будет один, потому что я рядом».

Отец уже долгое время ничего не стирал. Ступеньки, ведущие в подвал, были завалены грязным бельем, будто папа на протяжении нескольких недель просто скидывал туда вещи.

Кэт загрузила стиральную машинку битком.

Потом выбросила пустые коробки с плесневелыми кусками пиццы.

В ванной увидела строчки, написанные пастой на зеркале, – может, стихотворение, а может, просто набор слов. Но Кэт понравилось, и она сфотографировала стих, прежде чем стереть.

Будь они с сестрой дома, точно заметили бы все симптомы.

Они с Рен всегда присматривали за папой.

Могли найти его в машине посреди ночи – он сидел там и исписывал страницы совершенно бессвязными идеями, а они приводили его обратно в дом.

Видели, когда он пропускает ужин, считали за ним чашки выпитого кофе. Замечали излишнюю оживленность в голосе.

В такие моменты они старались сдерживать его.

Обычно все получалось. Видя, как они напуганы, отец сам испытывал ужас. Он сразу же шел в постель и спал пятнадцать часов кряду. Назначал встречу со своим психологом. Снова пробовал пить лекарства, хотя они втроем знали, что это ненадолго.

– Когда я принимаю их, то не могу думать, – как-то вечером сказал он Кэт.

Тогда ей было шестнадцать лет. Она спустилась вниз проверить входную дверь, обнаружила, что та не заперта, и закрыла ее, по неведению оставив отца снаружи. Оказалось, он сидел на ступеньках, а когда позвонил в дверь, то перепугал Кэт до смерти.

– Они затормаживают работу мозга, – сказал отец, сжимая в руке оранжевый пузырек с таблетками. – Разглаживают все извилины… Может, все плохое как раз происходит в извилинах, как, впрочем, и хорошее. Они подчиняют твой мозг, как строптивого скакуна, чтобы он полностью выполнял их приказы. Мне же нужен мозг, который гуляет на воле, понимаешь? Мне нужно думать. Если я не буду думать, то кем я стану?