Адам Тёрлвелл - Политика

Она не умела не быть красивой.

В салоне “Кинофасон” на Эджвер-Хай-стрит парикмахеры бросали других клиентов, мокрых и несчастных, чтобы только дать Нане совет. Назовем этих парикмахеров, скажем, Анжело и Пауло. Нана околдовала их обоих. У Анжело были маленькие усики и масса черных кудрей. Это все ваша бледность, сказал он. Пауло считал, что дело в бледности и цвете волос. Они спросили, красит ли она волосы. Нана сказала “нет”. Они сказали, чтобы она никогда не красила волосы. Ее волосы удивительного, редкого оттенка. Необыкновенная смесь золота и платины.

У нее были прекрасные волосы. Высокая, стройная, бледная, светловолосая, большегрудая. Нана носила очки — два черных прямоугольничка — и все же была прекрасна.

Однако — и в этом было все дело — в детстве Нана была уродлива. В школе она была самой высокой в классе, долговязая, очкастая. Она была резка и неженственна. Это имело последствия. Все детство Нана считала себя уродиной. Все говорили, что она уродина. Поэтому ей перестали нравиться красивые люди. Вернее, она не считала красоту важным качеством. Она стала умной, она стала старательной, она стала тихой.

В четырнадцать лет девочка долговяза и неуклюжа. В двадцать пять она длиннонога и элегантна. Такова ирония судьбы. Такова психологическая проблема.

Теперь, когда она стала красивой, ее красоту захваливали. Нану смущали эти похвалы. Анжело и Пауло ее расстраивали. Похвалы казались ей нелепостью. Она ненавидела свою красоту. Красота давала Нане власть, и это выбивало ее из колеи. Но что она могла поделать? Людей не остановишь, если они нахваливают вашу красоту. И нельзя ответить, что ты считаешь красоту несущественной. Это прозвучит претенциозно. Это прозвучит лицемерием.

Вот отчего Нана стала неразговорчивой. Теперь, когда она была красива, это могло показаться высокомерием или эксцентричностью. Но это было не так.

Неловкая красота — вот как я могу описать Нану.

А Моше и Папа все болтали.

— Значит, вы занимаетесь финансами. Верно? То есть вы ими занимаетесь? — спросил Моше.

— Зависит от того, что вы понимаете под финансами, — ответил Папа.

— Ну, не знаю, — сказал Моше.

— Скорее не столько финансами, как оценкой рисков, — сказал Папа.

— Ага, — сказал Моше.

— Управление рисками в глобальном контексте, — сказал Папа. — А также чистота накопленных данных. Моделирование рисков кредитования. Новые методики GARP.

Моше вытаращил глаза.

— Гарп? — спросил он.

— GARP, — ответил Папа, — “Общие принципы оценки рисков”. Не путать с GAAP — “Общими принципами бухгалтерского учета”. Их очень часто путают.

— Знаю, — сказал Моше. — GARP, GAAP. Терпеть не могу, когда их путают.

Папа не засмеялся.

Моше попробовал еще раз.

— Я знаю анекдот про финансы, — сказал он.

Папа взял еще бокал шампанского.

— Знаете разницу между английским и сицилийским бухгалтером? — спросил Моше.

Он сделал паузу.

— Нет? Рассказать вам? Рассказать?

— Расскажите, — сказал Папа.

— Английский бухгалтер, — сказал Моше, — знает, сколько людей умрет за год. Сицилийский может сообщить вам имя и адрес каждого.

Папа рассмеялся. Папа вежливо рассмеялся.

Потом сказал, что на самом деле это не смешно. С грустью в голосе он объяснил Моше, что занятие финансами — верный путь к саморазрушению.

— Знаете, как в Нью-Йорке? — спросил Папа. — Нью-Йорк — это безумие, сплошное безумие. Мне казалось, что придется принести на работу подушку с одеялом и что умру я прямо в зале совещаний. Я работал в “Бэнкерз Траст”, и один мой друг, Чарли Бороковски, милейший человек, всегда носил странные галстуки с египетским орнаментом. С египетским орнаментом… О чем это я? Да, безумие, Нью-Йорк — это сплошное безумие. А, Чарли Бороковски! Он два дня и две ночи не разгибался, готовился к аудиту, что-то там с поглощением капиталов. Пришел на работу утром в понедельник, а в среду я практически вынес его на руках. Он даже не помнил потом, что был на том совещании. У него были очень белые зубы, — сказал Папа. — Он говорил, что это от яблок. Знаете, как можно понять, что клиент готов заключить сделку? — спросил Папа. — Они звонят по телефону и говорят: “Эй, привет, дружище!” Сразу понятно, что он готов. “Эй, привет, дружище!”

— Это здорово, — сказал Моше, — мне это нравится.

— И мне, — сказал Папа.

Папе понравился этот актер. Моше очень понравился Папе.

— Вы знакомы с моим отцом? — спросила Нана. — Пойдемте, я вас познакомлю.