Мерсе Родореда - Площадь Диамант

А лавочник — мне бы ваши годы, я бы с вами ушел на фронт… Даром, что лавка пуста. Но в мое время воевали иначе: там и газы ядовитые, и то, и се, вы такое не представляете. А Кимет сказал, что он прекрасно представляет, потому что собирал обертки от шоколадок, на которых разные картинки и портреты генералов. Лавочник смутился, да нет, говорит, я вас не осуждаю, я скажу, что все у нас от дурной крови, от злобы, а как люди поостынут, так и поймут — войны меж своих не может быть, не может… Но к вам я с симпатией, еще с месяц продержитесь — и ваша возьмет, у меня, как никак, опыт. А вот, что церкви жгут, грабят, с этим я не согласен, этому оправдания нет. Но вообще вы — молодцы, воюете храбро. Я в другой раз припасу мешков, приезжайте, берите. Тут Кимет и пообещал, что вернется через неделю.

Я ему рассказала, что у меня с хозяевами вышло, и как я уборщицей в муниципалитет устроилась. А он — ну и ладно, может, оно лучше работать у тех, кто городом управляет. Говорит, а сам оглядывает комнату, где раньше голуби были. И я поняла, сказала, что наверху в голубятне еще живут те, самые первые, но без корма совсем одичали, к себе не подпускают. А он — да шут с ними, не бери в голову, при такой жизни не до них. Но скоро все изменится к лучшему, и мы заживем по-людски. Уехал Кимет на рассвете, и край неба, где солнце встает, алый, как живая кровь. Грузовик, что за ним приехал, так загудел, что и камням впору проснуться. Двое ребят в солдатской форме поднялись за матрацами, и один сказал, что куда-то делся Синто: они за ним приехали, а его нет, но Кимет их успокоил, я, говорит, забыл сказать, что Синто поехал в Картахену, в банк за деньгами, и что вернется к концу недели, не раньше.

Ровно через три дня после Кимета приезжает Синто, вид такой серьезный, в новом комбинезоне, грудь и спина в ремнях крест-накрест, а в руках корзина с апельсинами. Это, говорит, детям. И стал рассказывать, как он летал в Картахену за деньгами. Самолет старенький, и там, где не было груза, ветром поднимало настил на полу. Как только завиднелся город, летчик сказал, что не знает, как в такой развалине приземлиться. Но в тот самый момент — бряк! — сквозь щель на полу к ним в кабину пичугу втянуло. То ли ветром, то ли воздухом забило. Ну и пока они ахали над птичкой, не заметили, как сели в Картахене. Синто вынул из мешка — он как вошел, сразу поставил его на стол — шесть банок с молоком и пачку кофе. И попросил приготовить ему кофейку. На этой проклятой войне, вздохнул, забыли, как едят по-человечески. Ни тебе тарелки для супа, ни чашки нормальной. Я бы, говорит, сейчас с таким удовольствием выпил кофе из твоей чашечки, помнишь, как ты сервиз купила и тебя Кимет отчитал. Тут мы оба засмеялись. Я, говорит, все только тебе привез, потому что у меня всегда в памяти, как мы с тобой намаялись, когда старые обои сдирали. Я жду, пока вода закипит, а он вдруг погрустнел, душа, говорит, изболелась, за что нам, простым и мирным людям, случилось жить в такое время. Про историю, говорит, лучше в книжках читать, чем пушками ее делать. И сам мелкими глоточками кофе прихлебывает. Я замерла, слушаю и удивляюсь: как же война меняет людей… Он выпил кофе и опять давай про то, как летел в Картахену. Такое, говорит, внукам бы рассказать. Летишь, под тобой облака, облака и вдруг одна синь, а это — море. Сверху оно разных оттенков, и видно, куда какие течения идут. А когда птица попала в кабину, ее в самый угол прижало, ветер страшенный, не то, что настил, их самих чуть не сорвало. Пичуга лежала брюшком кверху, лапки у нее тихонько дергались, из клюва слюна и глаза полузакрыты, как стеклянные, умирала, бедная. Под конец разговор у нас зашел про Матеу. Синто сказал, что они с Киметом в свое время не решились отсоветовать Матеу, он все-таки постарше. Но еще в первый раз, когда он привел Грисельду, они сказали, что она — вроде куклы и не пара такому мужчине, как он. И что с этой Грисельдой он еще хлебнет горя. Но что советы — пустое, надо, говорит, все самому испытать на своей шкуре. Насчет голубей поинтересовался. Я сказала, что их совсем мало осталось, и все они одичали. Каждый день я выносила из дому по ящику с дроком, в них голуби гнезда делали. Хотела все сразу выбросить, но мусорщик не разрешил. Показала Синто комнату темную, где мы голубей держали. Я ее убрала, отмыла, но в ней все равно стоял голубиный дух. Люк на террате закрыла листом железа, а вот лестница так и лежала на полу. Синто обвел глазами стены и говорит: ты потерпи, вот победим, я тебе выкрашу эту комнату в розовый цвет. Я спросила, когда он вернется, и он — скорее всего вместе с Киметом. Сбежал вниз по лестнице молнией и мне — прощай, прощай… Дверью входной шарахнул изо всей силы. А я вернулась в столовую, села за стол и зачем-то стала выковыривать из широкой щели засохшие хлебные крошки. Сколько времени так сидела, не знаю. Пока не позвонили. Я пошла открывать, а там сеньора Энрикета с детьми. До чего обрадовались апельсинам, передать нельзя!