Мерсе Родореда - Площадь Диамант

Кимет сказал, что ребенку нужен свежий воздух, и лучше ездить с ним по шоссе, чем держать в галерее или на террате, или того хуже — в чахлом садике у матери. Он смастерил что-то вроде деревянной колыбельки и привязал ее к мотоциклу сзади. Бывало, подойдет к Антони, схватит, точно это какой сверток — ему, бедному, еще полгодика не было — и к мотоциклу, в колыбель. Привяжет, возьмет бутылочку с соской… Я им вслед смотрю, а у самой сердце колотится, ну — все, больше никогда их не увижу. Сеньора Энрикета говорила, что Кимет, конечно, со странностями, но зато по мальчику просто с ума сходит. Такое творит, что она и в жизни не видела. А я, только они уедут, сразу открываю дверь на галерею, не дождусь услышать, как мотоцикл к дому подкатывает. Кимет выхватит мальчика из этой колыбельки, тот почти всегда спал, и вверх по лестнице через три ступеньки на четвертую: на, возьми, вон какой крепыш, надышался свежим воздухом. Теперь проспит восемь дней подряд…

И через полтора года, ровно через полтора года после Антони — снова здорово! Залетела. Беременность была тяжелая, я ходила страшная, как смертный грех. Кимет, бывало, проведет пальцем под моими глазами и скажет: фиалки цветут, значит, девочку ждут. Я места себе не находила, когда он с мальчиком уезжал на мотоцикле, а сеньора Энрикета успокаивала — так волноваться нельзя, от переживаний ребеночек перевернется, и его будут тащить щипцами.

Кимет, надо не надо, вспоминал про сломанную колонку от кровати: если снова сломаешь, поставлю с железным прутом внутри. Кто бы подумал, говорил, что у нас пойдут такие пляски после вальса на площади Диамант. У моей Колометы фиалки цветут, фиалки цветут, значит, девочку ждут…

Родилась девочка, и мы назвали ее Ритой. Еще бы чуть — и мне конец, потому что кровь из меня лилась и лилась, никак не могли остановить. Антони сразу приревновал девочку к нам, я с него глаз не спускала, мало ли… Однажды вхожу в комнату, а он стоит на табурете возле кроватки и заталкивает в рот моей девочке игрушку — волчок! Я бросилась к ним — она, бедняжка, лежит, головка лысенькая, как китайчонок, и уже вся посинела… Я тогда в первый раз била Антони. Он орал — это страх! Три часа подряд орал и девочка — тоже, оба в соплях, мокрые… И, подумать я бью свою кроху, клопик, можно сказать, а он пинает меня ногами, да с такой злобой, что не устоял — шлепнулся на пол! Ни разу в жизни никто не смотрел на меня с такой бешеной злобой, как мой маленький сын, когда я его била за Риту. А если кто-нибудь, Синто, Матеу или Грисельда похвалит при нем Риту, ну там, куколка, прелесть, он сразу к ее кроватке, влезет на табурет и норовит ударить, дернуть за волосы, чтобы она заплакала. Грисельда усмехалась: ну тебе только этого не хватало, да еще голуби… А ее дочка, такая красотка, сидит тихо на коленях, не улыбнется. Про Грисельду не знаю, как рассказать словами: лицо — белое-белое, на щеках под глазами веснушки рассыпаны. И глаза ясные, цвета, как у листиков мяты. Талия редкостно тонкая. И все на ней шелковое. Летом надевала платье из вишневого шелка. Просто заглядишься. И почти не говорила. Матеу смотрел на нее и млел, вот, сколько лет женаты, а я, ну прямо не верится…

А Кимет свое: «ну и фиалки у Колометы, цветут всю весну, цветут все лето!» После девочки у меня так и не прошли синяки под глазами, даже темнее сделались.

Чтобы Антони поменьше ревновал нас к Рите, Кимет купил ему никелированный револьвер, блестящий, со спуском, и деревянную дубинку. Давай напугаем бабушку! Как она придет, ты вот тут нажмешь — пли! — и готово. Кимет на нее озлился за то, что она настроила мальчика против мотоцикла: Антони стал говорить, что его каждый раз тошнит, и он не хочет больше кататься. Послушать Кимета, так его мать, как дитя малое, даже хуже, у нее давно с головой плохо и чем все кончится — неизвестно. К тому же Антони начал вдруг прихрамывать, с отца пример взял: Кимет утром и вечером на ногу жалуется. Какое-то время даже и не вспоминал, а после Риты все сначала: ночью жгло, сил нет, неужели не слышала, как я стонал? А мальчик — как отец, так и он. Не захочет есть и сразу — у меня нога болит. Бывало, возьмет, столкнет со стола тарелку с супом, и вытянется струночкой, что твой судья в кресле. А то начнет вилкой стучать по столу — неси ему скорей жареную печенку. Вот ее съест с полным удовольствием. Как только появится у нас сеньора Энрикета или свекровь, он тут как тут со своим револьвером. Нацелится и бах, бах! Сеньора Энрикета притворилась однажды убитой, и Антони от радости запрыгал. Стал стрелять во что попало. Пришлось запереть его на галерее, чтобы дал поговорить спокойно.