Михаэль Эбмайер - Холодные ключи

Он ещё не прикасался к нему. Не видел его спереди, не видел узоров на коже, не слышал, как он звучит. Он смирно сидел в кресле, благоговейно взирая на внутреннюю его сторону, пытаясь получше рассмотреть её в чахлом свете торшера. Ак Торгу что–то ему объясняла, но он не понимал ничего. Говорила она хоть и медленно, но по–русски, и существительные, которые он успел выучить, почти не встречались. Только несколько раз — «шаман» (конечно, об этом и речь), один раз — «время» и два — «духи». Когда она поглядывала на него и спрашивала: «Да, Матиас?» , он кивал: «Да, да, да».

Она перевернула бубен, звякнули железные подвески, прикреплённые к поперечной перекладине, и он увидел внешнюю сторону, обращённую к миру мембрану, которая, оказывается, не являлась тайной. Теперь он понимал чуть побольше, иногда она вставляла английские слова и жестикулировала. Он понял, что тёмно–красные фигуры на светлом кожаном овале — люди, пешие и верхом на конях, птицы, четвероногие, многоногие, фантастические создания — распределялись по трём областям, в Верхнем, Среднем и Нижнем мире.

«Ульгень», — сказал он, показывая на Верхний мир, и «Эрлик», указав на Нижний мир, и заработал восторженное «ну, ну, ну!» от Ак Торгу.

— Кам, сказала она, — кам — шорский — шаман, — и случайно коснулась его рукой, проводя по бубну, показывая, что кам, или шаман, способен перемещаться по всем трём мирам. Теперь и Блейель отважился произнести «ну, ну, ну».

Ему казалось чуднó, что он говорил, а не сидел, как загипнотизированный кролик, под впечатлением святости момента. И ещё удивительнее, что она смотрела на него, и, кажется, даже улыбалась, несмотря на его новый облик — волосы длиной пять миллиметров и лейкопластырь на лбу.

Хотя пластырь, может быть, и не такой уж большой изъян. Он не успел остановить караулившую его портье — когда он, прижав к лицу измазанную кровью куртку, споткнулся на последней ступеньке перед столом и не сразу поднялся, она вызвала врача. Однако молодой врач понял пациента без слов — и, обработав рану, не стал вынимать из чемоданчика иголку с ниткой, ведь порезы были поверхностные и вполне поддавались лечению лейкопластырем. Ничего нигде не записывая, он охотно принял предложенные ему деньги. Блейель объяснил портье, что на следующий день, наконец–то, съедет, и что всё прекрасно. Следы йода за пределами лейкопластыря он удалил утром, намылив уголок полотенца.

Однако он не вполне избавился от опасения, что теперь он, возможно, всё–таки похож на тех, кого задерживает милиция. Поэтому в игру вступил пункт второй. Вооружившись словарём, он заставил портье до тех пор дозваниваться до парикмахерских, пока не записался на приём, и впервые в жизни поехал в парикмахерскую на такси. Его чемодан стоял рядом, пока сонная крашеная блондинка кромсала безупречную, но, на его взгляд, нерусскую модельную стрижку. В полдень, поднявшись навстречу Артёму по лестнице дома на Ноградской, он, кроме того, щеголял остроносыми двуцветными туфлями, чёрными с фиолетовым. Хорошо замаскировался, высмеял его волосатик.

В крошечной квартирке соседки окна стояли нараспашку, но избавиться от запаха, одновременно резкого и сладковатого, оказалось непросто. Артём оставил ему упаковку ароматических палочек.

Последняя из них как раз догорала. Блейель положил правую руку на обод бубна.

— When I'm with you, I'm in the highest of the heavens. [75] Когда я с тобой, я на самом высоком небе (здесь и далее англ.)

Она рассмеялась, но он заметил, что высказался непонятно.

— When I'm with you it's like I'm in Ulgen's heaven. [76] Когда я с тобой, я будто на небе Ульгеня

— Matthias, — сказала она и провела рукой по его колючим волосам, как он и сам постоянно делал последние дни, — you funny bone. [77] Ты забавный

Это выражение удивило его. Funny bone. В висках застучало, когда он подумал о волчьем следе у неё на животе.

— You are a shaman yourself, [78] Ты сама — шаманка — прошептал он и позволил своей руке подняться и лечь на её плечо. — Ак Торгу — кам.

— А х, нет, нет, нет. — Она откинулась на спинку дивана и обняла бубен, как толстого племянника. Блейель постарался не слишком думать о волчьем следе.

Священный, священный момент!

Если бы всё снова было так просто, как днём.

Они встретились на площади перед театром. Конец его мукам. Она молчала до самой субботы, и на сообщение «Katja, i'm so glad you come on saturday. Don't be shocked, i've had my hair cut. Love, m» [79] Катя, я так рад, что ты приедешь в субботу. Не пугайся, я подстриг волосы. С любовью, М тоже не ответила. В субботу он так ничего от неё и не услышал. Он дрожал, несмотря на солнце, и метался по Советскому проспекту, пока, наконец, не набрал её номер. Сказать особо ничего не получилось, кроме «It's me, Matthias. You come?» [80] Это я, Матиас. Ты приедешь? . После того, как он повторил это дважды, она, посмеиваясь, сказала да и объяснила, что приедет только поздно вечером. Потом он понял, что она хотела о чём–то договориться с ним в воскресенье и, радуясь, что хоть на что–то оказался способен, предложил встретиться на площади перед драмтеатром. И, конечно же, те полтора часа, которые он провёл там, оказались очень нервозными, нервозными, он смотрел на театральный плакат и проверял своё владение кириллицей, становился всё нервознее, размышлял, в котором из роскошных домов живёт губернатор, пугливо старался не привлечь внимания патрулирующих жандармов, смятенно глазел в фонтан, где не показывалась ни одна, пусть крошечная, стрекозка — и всё это как сдуло, когда она, опоздав почти на двадцать минут, наконец–то появилась. Тогда Матиас Блейель забыл всю свою застенчивость, накинулся на неё, не дал ей даже убрать громоздкий свёрток, вцепился в неё, как утопающий. Он поцеловал её — а как иначе, его губы сами нашли её, иначе и быть не могло. Первое восклицание, которым она отреагировала, звучало удивленно, но второе уже нет, одной рукой он обнял её, а другой гладил ей на затылке волосы. И одним поцелуем не ограничилось, второй последовал через несколько шагов. Блейель указал на фронтон дома по улице Весенней и сказал «Webcam Kemerovo» [81] Кемеровская веб–камера , они, держась за руки, остановились и посмотрели наверх, и он снова обнял её. И подумал: пусть весь мир знает! Она выглядела восхитительно, в шелковистой чёрной блузке без рукавов и широкой, бежевой с белым крапчатой юбке в стиле хиппи. Сам Блейель разрядился в пух и прах — кроме туфель, на нём были тёмные костюмные брюки и ненадёванная бледно–розовая рубаха, в которой он когда–то собирался передавать грамоту. Пусть весь мир видит! Только кто смотрел кемеровскую веб–камеру? Ему захотелось послать ссылку Ильке по СМС, и он отогнал эту мысль — что за ерунда, Илька не имела к этому более ни малейшего, абсолютно никакого касательства; с тем же успехом можно отправить ссылку айна с косичкой. Когда они расцепились, он не нашёл причины подавить смешок, наоборот. Гордо он помахал фронтону, а Ак Торгу потрогала пластырь на лбу и задала вопрос, ответ на который он подготовил заранее из словаря — разбойники.