Михаэль Эбмайер - Холодные ключи

— Голубой в Кемерово. Можно бы написать великую драму, не так ли? Жизнь в подполье, тайные места, скрытые знаки. Против обычаев, против церкви, против нашей России. Против всех, в одиночку против всех, вдвоём против всех. Большая любовь жестоко испытывается на прочность, и вечный страх, что тебя разоблачат и линчуют.

Он громко запел и заплясал вокруг Блейеля, в своей манере, грациозно, невесомо, раскидывал руки и взмахивал ногами, как в балете, так, что Блейель невольно оглянулся, не собралась ли уже готовая их линчевать толпа.

— Да нет, Матвей. Я и на это не способен. Я ушёл в подполье. Единственная борьба, которую я веду на голубом фронте — это борьба с Дмитрием Андреевичем. И когда ж его, наконец, бешеный медведь огуляет.

Теперь Блейель стоял, опершись на перила, а Артём напротив. Он слегка запыхался, потому что во время речи приплясывал дальше.

— Я спрятался. Притворился мёртвым. Поэтому–то так прекрасно ассистирую тебе в твоём помешательстве. Смотрю на тебя, чокаюсь с тобой, утешаюсь и думаю — ах, всё–таки мир уравновешен. Хоть кто–то может себе вообразить, что живёт полной жизнью.

Айна, подумал Блейель.

— Может, я завидую тебе, Блейель? Точно! Я козёл завидущий. Хотя, не только. Мне тебя ещё и жаль.

— Мне этого не нужно!

— Козёл сострадающий, ха–ха!

— Мне этого не нужно! — повторил Блейель визгливым голосом.

— Да, да, — неожиданно тихо ответил Артём, — конечно. Тебе это не нужно. Кому это вообще нужно. Но что же нам теперь делать? Конечно, можно было бы рассказать тебе про Соню. Про её мужа и маленького Колю, которые несколько лет назад попали в аварию — но нет, этого я тебе не расскажу, это тебя не касается. Да ты и так достаточно услышал, ведь так? А теперь давай честно — когда ты начинаешь узнавать такие вещи, ну, подробности, то есть, когда за приключенческую поездку или паломничество к духам на край света начинает просачиваться бытовуха, или ещё похуже — можешь ли ты объяснить, что тебе тут надо?

— Конечно, могу.

— Тогда ладно. Давай, озвучь. Или не стану тебе помогать с новым жильём.

— На следующие выходные приедет она. И по крайней мере до этого времени мне нужно оставаться здесь.

— Она?

— Она.

— А потом?

— А потом не твоё дело. На вопрос, что мне тут надо, я ответил.

— Думаешь?

— Приедет она. Вот мой ответ. И ты меня не задержишь.

Блеющий смех.

— Задерживать тебя я всё равно не собирался.

— Ты оставался восемь лет.

— Ого. Какая у тебя арифметика. Но, кроме того, что это сравнение не просто хромает, а и на ноги–то подняться не может, мне было чуть за двадцать, когда я приехал в Германию.

— Ну и что из этого?

— Что я тем не менее потерпел полный крах!

На этот раз он не просто коротко мекнул, а звучно разгоготался. Он согнулся и сотрясался, хлопал себя по ляжкам и не мог перестать.

Теперь ты сам — Дмитрий Андреевич, подумал Блейель, передёрнувшись. Он отошёл на несколько шагов и наблюдал за припадком волосатика. Совершенно безмятежно. Перед кулисами с чёрной рекой. Артём вихлялся, как марионетка, которую безжалостно трясёт кукольник, чтобы удержать разбегающуюся публику. Мне больше не нужно сражаться с тобой, подумал Блейель. Я победил тебя.

— У фрау Ворошиной… нашей соседки снизу, — пропыхтел Артём, отдышавшись, — морильщики выводили тараканов. Она уехала к родственникам в Новокузнецк, на недельку–другую. Ключ у меня есть. Если не сломаешь ничего важного, можешь перекантоваться у неё. Псих! Горе луковое! Заплатишь ей стоимость одной ночи в «Анилине», и она будет возносить небесам молитвы.

Решено. И пусть Артём называет его, как хочет.

Ещё один шаг. А может, даже и несколько. Путь снова свободен.

А покойного Фенглера всё это уже не оживит, скорее наоборот. Если он, конечно, скончался.

Поздно вечером Блейель снова шёл по улице Кирова, по широкой, усаженной берёзами пешеходной аллее, и время от времени из веток ему за шиворот падали капли. Он так и не выяснил судьбу старикана. Терпение. Он вообще не помнил, чем занимался после встречи с Артёмом. Кажется, забрался на гору на другом берегу и провожал солнце, клонившееся на Запад, криками «Я остаюсь! Я остаюсь!». Затем он, должно быть, оказался там, где продавалась карта города, потому что таковая была зажата у него подмышкой, в виде двух свёрнутых трубочкой листов формата А 1. Пользоваться такой на улице невозможно, но для теоретического изучения топографии лучшего и пожелать нельзя. Карта города. С отвратительным ветром справились дожди, к вечеру небо прояснилось. Дышалось свежо и легко.