Михаэль Эбмайер - Холодные ключи

Новокузнецк. Мыски. Привычные ориентиры для довольно большого количества народа. Так тоже можно посмотреть на вещи. Артём сказал, что Новокузнецк даже крупнее Кемерово. И Блейель повторял, тихо и радостно, я здесь, я приехал.

Холодные ключи. Священное место, больше ничего ему не рассказали. Ну и что? Он теперь рядом с Ак Торгу, она сама, во плоти сидит за ним. Вершилось чудо, прямо сейчас, и оно не прекратится, если он только не окажется так глуп, чтобы от неги потерять из виду шоссе или отпустить упрямый руль. Ак Торгу приведёт его к Холодным ключам. Хоть бы погода не испортилась. Затянутое тучами небо кое–где прояснялось, по лужам на крошеве асфальта бежала рябь от вечернего ветерка. Там можно увидеть духов, сказал Артём о ключах. Он верил. Но разве здесь он их не видел? Разве это не они проносились мимо стёкол, с сумеречных холмов и из затуманенных полей, рожицы теней, тёмные вихри? Вся дорога проходила по стране духов.

Но в двух местах лесная стена резко обрывалась, уступая место испоганенной пустыне, залитой холодным светом — кратеры, кучи мусора, а сбоку выступали трубы, заводские башни или домны. От этого вида у Блейеля щемило в груди; торжественного чувства, как в парке чудес в Кемерово, не возникало. Он, насколько это было возможно, разгонялся, пока мерзость не оставалась позади, и успокаивался, только когда на протяжении нескольких километров таких ран больше не показывалось. Спасение — в масштабах, думал он. В невообразимом просторе запросто пропадали целые Рурские области. А если свернуть с дороги, то пройдешь чуть–чуть — и попадёшь в глухомань.

Солнце садилось. Спасут ли от похитителей душ из царства Эрлика восемьдесят километров в час и клетка Фарадея? Но пока никто в «Жигулях» не спал. Да и что за еретические мысли, когда с ними шаманка.

Несколько раз она, прерываясь на полуслове, наклонялась к нему между спинок передних сидений и спрашивала:

— К ак дела, Матиас? You okay? [35] Ты в порядке? (англ.)

— С пасиба, хорошо, — пел он в ответ. И когда Артём на соседнем сиденье однажды всё–таки прикрыл глаза, он добавил по–немецки, — знаешь, только теперь я по–настоящему родился.

Она рассмеялась и чуть задела его плечо.

— I can hear you singing now [36] Я слышу, как ты поёшь (англ.) , — выскочило из него.

— I sing? Now? Oh, нет . [37] Я пою? Сейчас? Да нет же! (англ.)

— Yes, yes, you do. You are singing right now, in this moment. — Нечеловеческим усилием воли он взял себя в руки, чтобы не обернуться. — I mean, here. Inside me. In my head. [38] Поёшь, поёшь. Именно сейчас, в этот самый момент. То есть, вот здесь. Во мне. У меня в голове (англ.)

Он огорчился, когда Артём перестал клевать носом и принялся переводить его слова, ему не понравился его тон. Она что–то ответила по–русски, рассмеялась, откинулась назад и снова заговорила с Соней. Он вздохнул. Её голос голове затих, он чувствовал себя не в своей тарелке. Поддался слабости. Лучше уж следить за движением, именно потому, что его практически и не было.

И не отчаиваться, причин для уныния нет! Пусть он остался дурачиной, пусть он затерялся в бескрайности — он переступил порог. Он превращался в нового Матиаса Блейеля. Ему бесстыдно повезло, он встретил Ак Торгу, и даже более того — он находился под её покровительством, за рулем этой славной машинки, вокруг порхали таёжные духи, тайга приняла его! Теперь главное — терпение. Быть терпеливее, и с самим собой тоже. Идти дальше. И верить.

Стало так темно, что он притормозил, тусклые фары едва освещали дорогу. Он ещё сильнее выдался вперёд, прищурился. И тут по обеим сторонам дороги из тьмы выскочили светящиеся полосы. Это деревья были раскрашены светоотражающей краской. Артём поперхнулся и застонал. Блейелю понадобилось время, чтобы осознать, почему — деревья светились бело–сине–красным, цветами российского флага.

— Будь патриотом, это спасает жизни участников дорожного движения, — посоветовал он.

— Да уж, Матвей. — Волосатик зевнул. — Из тебя вышел бы отличный пионервожатый.

Её мать — приземистая женщина с крепким рукопожатием, обесцвеченные пушистые волосы странно не сочетались с обветренным лицом и узкими глазами. Время шло к полуночи, но она подала на стол борщ и пельмени, солёные огурцы и чёрный хлеб. Она главенствовала в застольной беседе, и в Артёма вселились новые силы, он переводил без продыху. Пылко, как в самом начале их знакомства, он делился с Блейелем её словами. Гость услышал тосты, которыми она вдохновляла присутствующих на питейные подвиги (между этой стопкой и следующей пуля не пролетит, мышь не проскочит; потом, предлагать духам начатые бутылки всё равно нельзя); её мнение о будущем шорских деревень (у нас в земле вся таблица Менделеева, поэтому нам всем крышка); и её собственного (врачи нашли у меня цирроз печени, но я считаю, и врачи иногда ошибаются). Её муж, низенький, кряжистый, с сивыми волосами, разглядывал Блейеля с мягко–хитроватой улыбкой. Он взял слово только один раз — объяснил, что тридцать семь лет проработал в шахте, а теперь хочет понять то, что происходит на поверхности земли. И им везёт — в огороде растёт всё, что им нужно. А по–немецки он знает только одно слово. Он поглядел на Артёма, чтобы удостовериться, что тот всё перевёл, расправил плечи, стукнул обоими кулаками по столу и взревел: «Шнапс!»