Михаэль Эбмайер - Холодные ключи

Со времён детской книги «Мифы античного мира» Блейель не касался мифологии. Германские мотивы в некоторых текстах, слышанные во время увлечения металлом, не в счёт, думал он. А теперь — духи и небеса, под музыку Ак Торгу. Вот только кишечные конвульсии всё портят. Чужой новый мир.

Он вышел из туалета, решил, что проглотит третью таблетку чуть попозже, и стал читать дальше. Познакомился с Великой Волчицей, прародительницей шорского народа — и не только шорского, но вообще всех тюркских народов. Сколько неизвестного в мире, подумал он. Шорцы — тюркский народ. А тюркские народы, оказывается, родом из Сибири. Он вспомнил знакомых турок, балагура–зеленщика с Кёнигсштрассе, фрау Акьюн из вычислительного отдела (Акьюн, может быть, тоже означает что–то белое?), герра Кемала, директора швейного предприятия в Анкаре, с которым он всегда общался по телефону по–английски, и который всякий раз в конце разговора угощал его немецкой пословицей «Jedem Tierchen sein Plaisirchen [14] У всякой пташки свои замашки ».

Шорский народ насчитывал почти четырнадцать тысяч душ. Каждый пятисоттысячный человек на земле, соответственно, шорец, подсчитал Блейель и улыбнулся от мысли, что, следовательно, по меньшей мере один шорец должен обретаться в Штутгарте — при условии, что этнос распределён по планете равномерно. Но никакой равномерности не было и в помине, шорцы обитали исключительно на территории Кемеровской области. Только несколько семей проживали по соседству, в Хакасии и на Алтае. Издревле они вели кочевой образ жизни, как охотники и скотоводы, и со времён средневековья славились кузнечным ремеслом.

Он допил чай и взял в руку последний листок, озаглавленный «Музыка». Артём написал здесь немного. «Двухструнная лютня называется кай–комус». И ещё: «каждый шаман должен заработать себе бубен. Шаман без бубна никуда не годится. Первый бубен, по преданию, смастерил Эрлик».

Блейель посмотрел на часы. Полдесятого вечера. Праздничный стол в ресторане «Дружба народов». Боярский зал. Он так и видел перед собой Галину Карпову и её сотрудниц, видел Артёма. Он заполнял пустующее место за столом, невероятно искусно изображая угловатого заику Матиаса Блейеля. Первоначальное возмущение дам от такого бесстыдства за несколько секунд сменилось слезами от смеха. И это правильно, с удовлетворением подумал больной. В наушниках Ак Торгу начала под громовой бубен песню, казавшуюся ему особенно необычной. Здесь она пела и не грудным голосом, и не горловым пением, а ненормально, визгливо, резко. Может быть, это была песня–насмешка.

Медикамент действовал нехотя, может быть, потому, что он нехотя его принимал. Ему казалось, что понос очистит его внутренне, и очищение было ему необходимо, ведь как иначе он сможет стать новым Блейелем? Ночью он вставал в туалет раз шесть, шаманский бубен и эхо насмешливой песни Ак Торгу сопровождали его.

Назавтра он пошёл на поправку. Вечером он нагишом стоял перед зеркалом в ванной и разглядывал своё сорокадвухлетнее лицо. Жизнь почти не оставила на нём следов, подумал он. Кожа потеряла упругость, но ненамного, волосы чуть поредели. Что ещё? Щетина, как и прежде, не очень выраженная, и седых волос немного. Матиас Блейель, почти неисписанный лист. Он побрился.

А потом, прежде чем одеться в свежее, он застыл перед зеркалом и вспомнил, что ему сказала Илька, ещё в самом начале: «Если бы ты не был Матиасом, ты стал бы медведем–плясуном». Каким таким плясуном, спросил Блейель, и она рассмеялась: а я‑то откуда знаю, это одному богу известно. Но из тебя вышел бы милый и задумчивый, и, пожалуй, довольно чистоплотный медведь–плясун.

Соберись, пробормотал он сам себе.

— Сюрприз: мы не просто так поедем в Таштагол. Мы отправимся в настоящий поход, на все выходные. Но для этого тебе понадобятся резиновые сапоги.

Театральная пауза переводчика; на этот раз Блейель сопроводил её спокойной улыбкой.

— Однако, резиновые сапоги — товар сезонный. А теперь не сезон. Но ты не паникуй. Я навёл справки и знаю, где их можно купить.

Автобус, который, по утверждению Артёма, назывался не «афтобус», как сообщал разговорник Блейеля, а «маршрутка», привёз их на край города. Да какой там край города — там, где они вышли, невозможно было и предположить, что они находились вблизи человеческого поселения; местность больше напоминала загаженный лес по краям автомагистрали. Они двинулись по тропке, извивающейся в зарослях между двумя шоссе. Небо обложили тучи, испарения скрытого от глаз химического завода раздражали слизистые оболочки гостя.