Леонид Гартунг - Зори не гаснут

— Зачем ты вышел к нему?

Оглядывается на дверь, быстро целует.

— Пойдем к людям, а то неудобно.

Не знаю, о чем думал Андрей, пока стоял один на крыльце, только он опять вернулся в комнату, медленным, нетвердым шагом приблизился ко мне и протянул нож.

Это был обоюдоострый, прочный нож, выточенный из напильника. Андрей держал его за острие.

— На, возьми.

— Зачем мне?

— Не хочешь? Ну, и мне ни к чему…

Он обводит вокруг глазами, швыряет нож на шесток печи. Пошатнулся, придержался рукой за Лаврика, с силой провел ладонью по растрепавшимся волосам, по мокрому лицу.

— Пошел я домой… Пальто где? — Нахлобучил шапку, влез в пальто. — Ничего мне не надо. Ушел я.

После этого Лаврик еще пытался плясать, но Алешка бросил играть. Начинают разбирать шубы.

— Простите, нехорошо все вышло, — извиняется Надя.

— Опять мы прощаемся, — говорю я ей тихо, чтоб никто не слышал.

— Весна скоро… — отвечает она, легко и горячо пожимает мне пальцы. — Скоро, Витя… Варя, а ты куда? Ты ж хотела у меня ночевать.

— Мне надо пойти. Боюсь я. Пьяный он сильно.

— Ну, иди. Может, и надо пойти.

— А ты не забоишься одна? — спрашивает Варя.

— Мне некогда будет бояться. Сейчас спать лягу.

От Невьяновых иду с Варей.

— Невеселый Новый год, — вздыхает она.

Я молчу: боюсь обидеть Варю.

— Я сегодня нарочно узел разрубила. Надюшка, может, в душе и сердится, ну да ничего. Так лучше будет. И ему легче, раз все решилось. Мучится он, а зря. Неужто на одной Наде свет клином сошелся? — Другим, помягчавшим голосом продолжает:

— Вы не думайте, что он плохой. Водка его портит да эта любовь незадачная. Были мы раньше хорошими друзьями, а потом все расклеилось.

— Нравится он тебе? — спрашиваю я, видя, что ей хочется говорить о нем.

— Люблю. Вот и сейчас буду ходить и искать, и домой не уйду, пока не узнаю, что с ним ничего не стряслось.

— Он уж дома, наверное.

— Дай бог.

У Больничного переулка я должен свернуть влево. Мы останавливаемся.

— Сколько времени? — спрашивает Варя.

Смотрю на светящийся циферблат часов.

— Ровно два.

Она уходит, издали окликает:

— Что ж стоите? Без милой ноги домой не идут?

Как она угадала, что творится у меня в душе? Ведь и правда, не могу сегодня уйти домой.

Варя скрывается из вида. Я поворачиваю назад. У Нади еще горит свет. Наружная дверь не заперта. Вхожу в сени, едва слышно стучу.

— Кто там? — так же тихо спрашивает Надя.

— Открой, — отзываюсь я, задыхаясь от волнения.

Брякает отброшенный крючок. Дверь открывается. Надя протягивает мне руки — горячие, легкие, обнаженные до плеч.

— Я знала, что ты придешь…

— Милая моя…

Больше я не могу вспомнить, о чем мы говорили. Может быть, это случилось без слов. Милая, нежная моя Надя.

Будит меня ее голос.

— Витя, вставай. Стучат к нам.

Действительно, в дверь барабанят громко, исступленно. Надя бежит на кухню. Оттуда говорит через дверь с кем-то, кто в сенях:

— Что? Не открою. Домой ушел. Да, нет же, говорю вам. Не знаю. А зачем он?

Возвращается ко мне помертвевшая, выдавливает:

— Тебя ищут… Там Андрея порезали… умирает.

Помню, как бежал напрямик, через огороды, утопая в глубоком снегу, к медпункту. Ариша не спала. Дожидалась меня. Выхватил из рук ее ключи. Кинулся в амбулаторию.

На улице, подле старой избы Андрея, толпились люди.

— Доктор идет. Дайте дорогу.

— Поздно уже.

— Кровью изошел.

В душной комнате, притиснутой низким потолком, всхлипывают женщины. Мужчины без шапок, словно в доме покойник. Одно лицо бросается мне в глаза своею бумажной бледностью. Это лицо женщины, которая склонилась у изголовья кровати и неотрывно смотрит на Андрея. Он лежит на спине в мокрой красной рубахе. Голова запрокинута назад. На обнаженной шее наискось от уха к гортани широкая рана. Следующий миг я уже понимаю, что рубаха красна от крови, а женщина с бумажно-белым лицом — Варя Блинова. Погрызова протягивает ей что-то в пузырьке:

— Понюхайте.

Старик Окоемов в нижнем белье покачивается на стуле и обводит всех совершенно бессмысленным, пустым взглядом.

— Лампу! — бросаю я.

Кто-то близко освещает лицо Андрея. Глаза его закрыты, дыхания не заметно, пульс прощупывается с трудом.

— Еще лампу, даже две.

Готовлю шелк, пинцеты, иглы. Погрызова обрабатывает мне руки. Варя немного пришла в себя. Губы ее шевелятся:

— Говорите, что делать.

— Срочно за машиной. Надо в больницу. Влить кровь.

Из толпы выползает шепоток: