Станислав Дыгат - Путешествие

Во всяком случае, не известно, каким образом развернулись бы дальше эти события, если бы у Генрика не развязался вдруг шнурок. Мало того, что развязался. Развязался настолько, что ботинок чуть не слетел у него с ноги.

Генрик был в отчаянии. Ему казалось, что это уже конец, что так комично и нелепо кончилась первая в его жизни минута настоящего счастья. Он проклинал сапожников, шнурочников, ботинки и шнурки. О, как же часто, извечные невежды, проклинаем мы тех, кто нам помогает. Он обдумывал, что сделать, искал какой–нибудь выход из этого положения, но, так как единственным достойным выходом было броситься под проезжавшую машину, он остановился и сказал:

— Простите, у меня развязался шнурок.

— Его надо завязать, — сказала Оля таким ледяным, как показалось Генрику, голосом, что он тут же пожалел, что не бросился под машину. — Ну? Что вы так растерялись? Чего вы ждете?

Генрик вздохнул, прислонил подрамник к стене дома и встал на одно колено на тротуаре. Оля думала, не воспользоваться ли случаем; чтобы убежать, но стала смотреть, как Генрик завязывает шнурок, и вдруг увидела в этом что–то очень трогательное. Этот большой парень, наклонившийся над своим ботинком, казался ей по–детски беззащитным. Он слюнявил шнурок, чтобы продеть его в дырку, и при этом складывал губы клювиком, моргал глазами и морщил лоб. Оля улыбнулась, закусила губу и втянула голову в плечи, как мы это делаем, когда что–то нас очень рассмешит, а громко смеяться нельзя. Генрик никак не мог справиться с ботинком и был этим так расстроен, что перестал обращать на Олю внимание. Олю это очень забавляло, как забавляет нас запутавшийся в веревке котенок, который хочет от нее освободиться. У нее появилось желание потянуть Генрика за волосы или за ухо, может быть даже толкнуть, чтобы он опрокинулся и покатился с жалобным писком. Но затем ее залила горячая волна альтруизма. Она наклонилась над ним и сказала теплым, грудным голосом:

— Ну, перестаньте мучиться. Я вам помогу.

Она наклонилась еще ниже и вырвала из его рук шнурок, который он собирался послюнить.

— Что вы! — Пробормотал Генрик пораженный. — Нет, нет. Что вы!

— Тише, тише, глупышка. Ох, вам нужна женская рука. Ох как нужна… Так… вот так, и вот шнурок на месте… И еще вот так, и шнурочек прекрасно завязан бантиком. Вот.

— Но… правда… мне очень стыдно. Большое спасибо…

Оба медленно выпрямились и смотрели друг на друга. Оля заметила, что у Генрика галстук съехал набок, и мягким, ловким движением поправила его.

Любопытно сравнить отношение женщин к одежде мужчин и мужчин к одежде женщин. Основная тенденция, я бы сказал, инстинктивный рефлекс мужчины по отношению к женским нарядам — это желание внести беспорядок, дергать, рвать, тянуть, мять. Совершенно иное отношение женщины к одежде мужчины. Это желание привести ее в порядок, выгладить, поправить, почистить.

Откуда вытекает, на чем основана эта одна из столь многих противоположностей между женщиной и мужчиной?

Я не смог бы дать на это удовлетворительный ответ. А мои домыслы мне самому кажутся столь странными, что я не осмеливаюсь их высказать.

Оля поправила Генрику галстук и даже прищурила глаза — такую приятную дрожь ощутила она при этом. Затем смахнула пыль с лацкана его пиджака, а потом, слегка раздувая ноздри, тщательно пригладила его.

Генрик смотрел на нее широко раскрытыми глазами, приоткрыв рот, взглядом пойманного звереныша, понимающего, что ему угрожает какая–то опасность, странная, доселе неизвестная, которую он чует, но не может понять.

Оля взяла его за пуговицу пиджака, легонько потянула и зашептала горячим шепотом:

— Нужно будет ее пришить. Еле держится.

Мурлыкая, как кошка, нежащаяся на солнце, она одернула на нем пиджак, поправила в карманчике платок, еще раз галстук, и было заметно, что, приводя в порядок его костюм, она понемногу начинает терять власть над собой. И вдруг, издав приглушенный крик, прижала ладони к его щекам и легко и быстро, но как–то жаляще поцеловала его в губы, схватила подрамник и убежала.

Генрик приложил руку к губам и застонал. Стройная фигурка Оли уже исчезла среди прохожих в глубине Мазовецкой улицы.

Вот к чему может привести такая на первый взгляд мелочь, как развязавшийся шнурок.

Оля, женщина опытная и сугубо современная в том смысле, как эту современность понимают от Монпарнаса до Мазовецкой, вдруг повела себя, как институтка. До сих пор она понимала любовь очень по–современному. С настоящей страстью, но без особых сентиментов. Как украшение жизни, но боже сохрани, не ее смысл. Она часто меняла любовников, а когда попадался какой–нибудь чересчур сентиментальный, говорила ему, восхищаясь собственным цинизмом: