Николай Дежнев - Пояс Койпера

Я сделал над собой нечеловеческое усилие, но смолчать не смог:

— Заметность ее, как вы выразились, объясняется убогостью фона!

Ведущий, тертый калач, оставил мои слова без комментариев.

— Вернемся к нашим баранам! По полученной только что статистике — упаси Боже, я не имею в виду голосование! — нас смотрят около семидесяти пяти миллионов соотечественников. Кол-центр получает тысячи вопросов и заявлений, как от частных лиц, так и от организаций. Если хотите, я могу вас с некоторыми из них познакомить. Вот, скажем… — мужчина взял из лежавшей на стойке стопки первый лист, — заявление руководства Государственной Думы…

Майский в кулисах отчаянно махал рукой: соглашайся, только выслушивать надоевшую жвачку настроения у меня не было. Тем более что текст, скорее всего, изобиловал моими собственными мыслями. Выполняя просьбу Феликса, я иногда накидывал идеи впрок, так сказать, на все случаи жизни. Он пускал их в оборот по мере возникавшей надобности.

Видя мою кислую физиономию, мужчина выхватил жестом фокусника из пачки новую бумагу, радостно провозгласил:

— А вот комментарий патриархии!

Но и он не вызвал у меня энтузиазма. Все, что могли сказать чиновники от церкви, было известно заранее. За последние пару тысяч лет к сказанному в Библии они ничего добавить не смогли. Сохраняя политкорректность, слушать послание Папы Римского тоже отказался, чем расстроил страдавшего за спинами ведущих Майского. Огорчение его можно было понять: между посланиями престолов христианской церкви наверняка была запланирована реклама, и теперь он ломал голову, куда бы ее вставить.

Подсластить ему пилюлю я не мог, но решение свое попытался объяснить:

— Не хочется упражняться в фарисействе! Всем этим, с позволения сказать, организациям на меня глубоко наплевать, главное для них — не упустить информационный повод донести до масс свои догмы. Им хорошо известно, что шоу в любом случае будет доведено до логического конца, в таком случае к чему тратить время на сотрясение воздуха.

Замолчал, как если бы обдумывал сказанное. И ведь правда обдумывал, потому и продолжил:

— Вы, наверное, знаете, я изучал историю, хотя та никого ничему и не учит. Она состоит из войн, резни и предательств, которые, без единого исключения, были затеяны под благородные лозунги власти и трескотню человеколюбивых призывов церкви. Посмотрите вокруг, в точности то же самое происходит и сегодня…

Ведущие смотрели на меня только что не с ужасом. Возможно, Леопольд был прав, они удушили бы меня голыми руками, но, к сожалению, сценарий этого не предусматривал.

— Есть еще послание комиссара ООН по правам… — промямлил мужчина без тени надежды и повернулся к женщине с видом просившего у матери защиты ребенка. И та не подкачала, взяла бразды правления на себя. Заметно умнее и находчивее своего породистого коллеги, постаралась свести неловкость к шутке.

— Сложный вы, Сергей, человек, вас опасно о чем либо спрашивать! — улыбнулась мило и не без кокетства. — И все же, не хотели бы вы пожить какое-то время в Центральной Африке? Не спешите отвечать, вопрос серьезный. Позвонившая в прямой эфир мадам Вамбаба считает, что учитываться должны мнения всех зрителей шоу, так сказать, на международном уровне, а пока суд да дело, предлагает взять вас к себе в наложники. Условия позволяют: дворец о пятнадцати спальнях, вилла на Лазурном берегу, личный самолет…

Я с удовольствием рассмеялся. Женщина тем временем продолжала:

— Надеюсь, карьера одалиска вас подождет! Время позднее, давайте обратимся к результатам голосования. Скажите, какой порядок цифр вы ожидаете увидеть?

И взглянула на меня так, как если бы давала понять, что это последний шанс повлиять на настрой зрителей. В самом деле, не идиот же я и должен чувствовать, что пока ничего хорошего видимое лишь из зала табло мне не сулит. Народ любит убогих, говорили ее глаза, посетуй на жизнь, прикинься несчастненьким, скажи, что надеешься на понимание людей. Я был ей благодарен. Я знал, что как-то так и надо поступить и, если не прямо, то хотя бы косвенно прогнуться. Пусть не валяться в ногах, но найти способ воззвать к милосердию…

Знал… но не мог! Что-то во мне заколодило. Не от избытка гордости — какие уж тут амбиции? — от неприятия самой этой мысли. Мне представились сотни тысяч квартир, а в них миллионы уставившихся на экран глаз, несметное количество скривившихся в самодовольной улыбочке губ и шепоток: смотрите, сейчас он начнет унижаться. Заносился, строил из себя невесть чего, а на самом деле такой же, как все мы, будет ползать, вымаливая жизнь! А я не строил и не заносился, был самим собой. Злость моя и кураж куда-то улетучились, их место заняло тупое животное упрямство. Я никому и ничего не собирался доказывать, просто не мог переступить через себя. То, как жил, что понял о жизни, не позволяло. Стоял, набычившись, и глухо молчал.